Цикл романов "Целитель". Компиляция. Книги 1-17 (СИ) - Большаков Валерий Петрович - Страница 769

Плотно закрыв овальную дверь кессона, Федор Дмитриевич дождался, пока давление сравняется, и протиснулся в «раздевалку». Стоило вылезти из скафандра, как ноздрей коснулся крепкий горелый дух — так пахнет лунный реголит.

Дворский зябко повел плечами — скафандровая обогревалась по «остаточному принципу», а на улице — минус двести… Быстро юркнув в переходник, он согрелся под волной тепла. Хорошо…

Станция с громким названием «Порт-Иридис» состояла из одного-единственного жилого блока, стандартного цилиндра на два отсека. Налево — жилой, направо — научный.

К спальным местам и крошечному кухонному модулю Федор Дмитриевич даже не сворачивал — искать Бур Бурыча надо было за рабочим столом. Так и есть…

Сидит, сутулится в мешковатом комбинезоне, уткнулся в микроскоп — и ушел от мира…

— Федь, ты? — глухо обронил Кудряшов, не отрываясь от окуляров.

— Не, не я, — Дворский присел перед толстым круглым иллюминатором, снаружи прикрытым козырьком. Гладкая равнина Залива Радуги укатывалась за горизонт, светясь пепельно-серым в сиянии невидимой отсюда Земли.

— Федя, глянь…

Геолог удивленно посмотрел на Бориса Борисовича, поражаясь тону его голоса, дрожащему, как ослабленная струна гитары.

— Знакомый минерал?

Кудряшов протянул прозрачный серый кристалл.

— Ивернит! — охнул Федор Дмитриевич, жадно рассматривая находку.

Это была половинка столбика, словно разрубленного вдоль. Место «разруба», испещренное порами микроскопических каверн, отливало матовой искристой серостью.

— Я откопал его у Органной скалы, — гордо сообщил Бур Бурыч. — Вероятно, кристалл тысячи лет лежал на поверхности. Видишь? Верхняя часть изъедена микрометеоритами. Потом рядом грохнулся болид покрупнее, и артефакт засыпало. А вот тут и тут видны остатки напыления из индия…

— Значит, верным путем идем, товарищ Кудряшов! — воскликнул Федор Дмитриевич.

— Может, и так, товарищ Дворский, — проворчал Борис Борисович. — Только сегодня твоя очередь дежурить по кухне, а я что-то не вижу ужина на столе…

— Будет вам ужин! — заверил его Федор. — Званый! С десертом и коньячком — надо же обмыть артефакт…

…Стояла долгая лунная ночь, но круглое окошко станции уютно светилось. Двое носителей разума сидели в крошечной скорлупке из алюминия с композитами, лепившейся к безжизненному шару косной материи.

Они праздновали — и придавали смысл всему, и крошечной Луне, и бесконечной Вселенной.

Глава 4

Воскресенье, 13 декабря. День

Щелково-40, улица Колмогорова

«Забыв» сделать уроки в пятницу, Лея быстренько прорешала задачки, а упражнение по русскому выписала красивым почерком, почти каллиграфическим — ей нравилось плавно водить пером, чередуя нажимы с «завитушками».

«Скоро Новый год… — подумала девочка с удовольствием. — Странно… Я же знаю, что Деда Мороза не бывает, а все равно жду елку!»

Она быстренько собрала портфель на завтра, и вышла на галерею. Сверху, с высот мансарды, доносились смутные голоса — мамин и тети Риты.

Лея не любила подслушивать, но тут вдруг встрепенулась, уловив папино имя. Девочка тихонько поднялась по крутой лестнице, думая о том, что сумеет бесшумно шмыгнуть к себе, если взрослые решат вдруг выйти из маминой комнаты. Никто и не заметит…

Чувствуя, как теплеют щеки, Лея одолела еще две ступеньки.

— Не знаю, Рит… — донесся задумчивый голос мамы. — Регулярные «слияния», конечно, омолодили Инне душу, но эгоцентризм закладывается в первые годы жизни… А может, и вообще — вещь врожденная?

— Да-а… — вздохнула тетя Рита, — когда Инка у нас поселилась, даже я почувствовала, что она начисто лишена эмпатии. Сколько раз бывало — Инна берется смаковать тошные для нас воспоминания… Вполне невинно, не со зла! Она просто не догадывалась, что Мише или мне плохо от них!

— О-о! — затянула мама. — Было, было… И ведь Инна сама же страдает от того, что нет в ней этой способности — ощущать чужую боль! И вот именно такой… м-м… душевный пробел портит ее жизнь с Мишей — Инна, как бы не ведая того, вносит в их отношения дисгармонию и разлад!

— Только как ее вразумишь?

— Так именно! — воскликнула мама расстроенно. — И ведь она чувствует — что-то не то! Копается в себе, мучается… Да пусть даже и разберется, поймет причину! А толку? Характер — это такая данность… Его можно сломать, а вот исправить — не получится…

Лея тихонько спустилась с лестницы, и вышла на галерею.

«А вот у меня получится!» — подумала она наперекор, решительно сжимая пухлые губки.

Уточнив в Интерсети, что значит «эгоцентризм» и «эмпатия», девочка взялась за дело. Силу в себе она чувствовала давно, но пользовалась ею редко. Разве что ранку залечить — на себе или на Юльке. Или Наталишку успокоить, когда та вдруг просыпалась и начинала хныкать.

Лея улыбнулась. Это папа, в самый первый раз, назвал так прелестную «мелочь». И повелось… Даже упрямый Васёнок обращался к дочери по милому уменьшительному: «Это кто тут у нас полные памперсы набу-улькал? Это Натали-ишка?»

А вот тетя Вера, когда наезжала из Рио-де-Жанейро, совсем иначе сюсюкала. Она ласково ворковала: «носса сережейра…»

По-португальски это значит: «наша вишенка». Говорят, в Бразилии так часто зовут темноглазых девочек. А глаза у «Наташки-какашки» и впрямь, как спелые вишни…

Второклассница задумалась. Странно, но ее способность взаимодействовать с «психосущностями» неожиданно усилилась с рождением Наталишки. Папа тоже чувствует подобное, гадая о причинах…

— Привет, Леечка! — Инна, взбираясь по лестнице, улыбалась через силу.

— Привет! — с готовностью ответила Лея, холодея и чуя неприятное зависание.

«Не бойся, — подумала она, — ты же сильнее страха!»

— Устала в своем театре? — спросила девочка, подлащиваясь.

— Да нет, репетиция сегодня на удивление — без задержек… — Дворская смешно наморщила нос, и пожаловалась: — Голова болит, раскалывается прямо!

— Да? — глупо обрадовалась Лея. — А давай, я тебя полечу? Я умею!

— Вся в папу, — дрогнули губы Инны. — Полечи!

— Пошли ко мне тогда, — деловито заявила девочка. — Садись… Нет, лучше на кровать, а то я не достану!

Дворская послушно пересела, и сложила руки на коленях. А Лея осторожно возложила ладошки на голову «заслуженной артистки», чуть касаясь гладких волос цвета золотистой соломы.

«Легкая психокоррекция, как папа говорит, — твердила про себя девочка, — очень легкая…»

— О-о-о… — сладко простонала Инна. — Хорошо-то как… Сразу будто свежим ветерком повеяло, и всю болючесть сдуло…

— Прошло? — спросила Лея вздрагивающим голосом.

— Ага! Спасибо тебе, Леечка. Вернула к жизни!

— Обращайтесь!

Детский смех пролился хрустальной капелью, и никто не заметил в нем следов былой трусости.

«Я все правильно сделала! — твердила девочка про себя. — Я же не только ради теть Инны, а ради папы!»

Дворская гибко встала, потянулась с возвращенным удовольствием, и вышла, напевая. В дверях она оглянулась — и послала Лее воздушный поцелуй.

Вторник, 15 декабря. Утро

Москва, Старая площадь

Сегодня у меня «цековский» день, и можно увернуться от научной рутины, от всей той текучки, что забивает мозги директору института, не позволяя мыслить хорошо.

НИИВ топчется на месте, и тут даже панковская транспозитация не в силах помочь. Аркадий Ильич всего-то догоняет и перегоняет Америку, флаг ему в руки и барабан на шею. А перспективы где?

А нету перспектив…

Нет, взяться за настоящую машину времени, «эмвэшку», как небрежно выражается Киврин, можно… В принципе. Но мы же сами, всем нашим дружным коллективом, наложили табу на подобные НИОКР, а то уж больно страшненькая побочка вырисовывается. Уж лучше потоптаться…

Я завизировал кипу важных бумаг, дабы в XIV пятилетний план включили строительство университета в Белостокской области.