Цикл романов "Целитель". Компиляция. Книги 1-17 (СИ) - Большаков Валерий Петрович - Страница 770

У Белоруссии уже есть три универа — в Минске, Гомеле и во Львове… Стоп! Гомель ­– это уже на Украине, в Западно-Русской АССР. Всё никак не привыкну.

Ну, значит, два универа у бульбашей уже есть, пусть будет третий. Тогда в XV пятилетке откроем четвертый и пятый — Ивано-Франковский и Луцкий…

Мои неспешные размышлизмы грубо прервал телефонный звонок — винтажный аппарат из черного эбонита злобно трясся на столе и старчески дребезжал.

— Алло?

— Гарин Михаил Петрович? — провод донес строгий официальный голос.

— Да, это я.

— Пуго говорит, — веско сказала трубка. — Мы ждем вас на заседании Комитета партийного контроля ровно в десять часов.

— А по какой такой надобности, Борис Карлович? — подобрался я.

— Будем разбирать ваше персонально дело, товарищ Гарин!

Недоуменно послушав короткие гудки, я уложил трубку на место. Минутная растерянность в душе понемногу замещалась злостью.

— Однажды вы уже плохо кончили, товарищ Пуго, — тяжело вымолвил я. — Хотите повторить? Ла-адно…

Тот же день, позже

Москва, улица Куйбышева

В «доме с башенкой», где заседал могущественный КПК, я не бывал ни разу. Хотя и довелось пересекаться с Пельше, но на Старой площади. И вот, сподобился…

Очень вежливый молодой человек в секретариате предложил мне сдать партбилет — «временно, разумеется, до окончания заседания». Я нагло ухмыльнулся — дескать, не ношу с собой.

Знаю я здешние повадки… Еще при Арвиде Яновиче можно было лишиться партийного билета. И ходи потом, вымогай красную книжицу обратно… Нет уж.

Попав на заседание, я вежливо поздоровался. Мне сдержанно покивали в ответ. Людно не было, да и знакомы мне оказались лишь двое — сам Пуго, да Янаев, его зам. Последнего я, впрочем, помнил по окаянным дням ГКЧП — как у Геннадия Ивановича руки дрожали в прямом эфире. Обладай он хоть малой долей мужества, твердости, стойкости, то за измену Родине судили бы не его, а Горбачева с Ельциным!

Да, пришлось бы действовать жестко — устроить советскую версию Тяньаньмэня. Погибли бы тысячи распоясавшихся «демократов», выдающихся представителей «вечных двух процентов дерьма» — не жалко. Зато были бы спасены миллионы душ — нормальных советских людей! Спору нет, жизнь пошла бы трудная, но СССР не распался бы, не случилось бы смуты и разрухи «святых девяностых»…

Не знаю уж, как Янаев воспринял мой неприязненный взгляд, однако он заерзал.

— Начнем, товарищи, — чинно сказал Пуго, и секретарь тут же склонился над девственно чистым протоколом, запятнанным лишь чернильным грифом «Совершенно секретно». — В адрес Комитета партийного контроля поступило письмо от коллектива сотрудников НИИ Времени, подписанное от лица товарищей заведующим лабораторией, старшим научным сотрудником Панковым Аркадием Ильичем…

«Ишь ты… — поразился я. — Так вот откуда ветер подул! А вони-то, вони сколько нанес…»

— Не стану зачитывать письмо, — продолжил Борис Карлович, откладывая мятый исписанный лист с приколотым конвертом, — там приведено слишком много подробностей и доказательств полного морального разложения товарища Гарина…

— А можно чуть поконкретней? — холодно сказал я. — А то непонятно, как именно я разложился.

— Извольте, — криво усмехнулся председатель КПК. — Вы, товарищ Гарин, разумеется, станете отрицать факт вашего проживания с тремя женщинами одновременно?

Присутствующие возмущенно зароптали, глядя на меня, как на врага народа, но и завистливое любопытство я тоже уловил.

— Нет, товарищ Пуго, отрицать данный факт я не стану, — непринужденность далась мне с трудом, но сдерживаемая пока ярость неплохо тонизировала. — Да, я проживаю вместе с тремя женщинами, матерями моих детей, и что в этом плохого?

Бедный Пуго даже отшатнулся.

— Что? — растерянно выдавил он. — А вас разве не смущает аморальный характер данных отношений?

— Нисколько, — хладнокровно отрезал я. — На данном судилище присутствует, как минимум, четверо, имеющих любовниц, и характер подобных отношений почему-то никого не смущает, ведь эта достойная четверка тщательно скрывает свои внебрачные связи. Меня, знаете, всегда приводило в глубокое изумление то обстоятельство, что коммунисты — атеисты по определению — оценивают нравственность товарищей по партии с точки зрения христианской морали, причем в самом ханжеском ее выражении. И я не совсем понимаю, что конкретно вас не устраивает? Ведь жена-то по документам у меня одна, а число любовниц никакими регламентами не ограничено!

— Мы должны быть уверены в своих товарищах по партии, — послышался голос из толпы, — уверены в том, что он не предаст идеалы революции…

— Какие пышные слова! — зло усмехнулся я. — Мною сделано для этой страны больше, чем всеми вами, вместе взятыми. И кровь довелось проливать, что зафиксировано… «формализовано», как у вас здесь выражаются, в моих орденских книжках!

— Никакими прошлыми заслугами, — председатель КПК вяло шлепнул ладонью по столу, — вам не прикрыть нынешнего разврата! Коммунисту, занимающему ответственные посты, негоже иметь трех жен!

Я смолчал, понимая, что Пуго всего лишь исполняет чей-то заказ. Все это судилище затеяно лишь для того, чтобы посадить на мое место в ЦК своего человечка.

Наверное, прими я безропотно решение КПК, уже подготовленное заранее, то и все дальнейшие события текли бы иначе. Однако мне в тот момент до зуда, до щекотки хотелось уйти, громко хлопнув дверью, да послать «ответственных товарищей» по всем адресам, известным любому русскому человеку.

А тут еще Янаев оживился. Подняв руку, будто школьник, он заговорил со мною чуть ли не по-дружески:

— Михаил Петрович, а почему бы вам тогда не развестись со своей законной супругой? И встречались бы дальше с тремя любовницами, как многие делают, не будем их имен называть!

Как мне тогда удалось сдержаться, и не съездить этому идиоту по морде — отдельная история. Я встал, и аккуратно приставил свой стул на место. Нацепив любезную улыбку, сказал, ясно и четко:

— А не пойти ли вам всем в задницу?

— К-куда? — опешил Борис Карлович.

— В жопу! — рявкнул я.

Вышел — и с наслаждением грохнул дверью! Весь секретариат вздрогнул…

Тот же день, позже

Щелково-40, улица Колмогорова

Пока доехал до дому, успокоился. Хотя и понимал прекрасно, что меня ждет. Звонок из того самого вздрогнувшего секретариата подтвердил самые худшие опасения. Боязливый голос «сочувствующего» перечислил мои потери: «за аморальное поведение» меня поперли из секретарей ЦК КПСС и отстранили от руководства Институтом Времени. Из партии, правда, не исключили, но «строгач с занесением» влепили-таки.

Разумеется, и служебного жилья в форме коттеджа меня тоже лишили, а институтская «Волга» отныне будет катать «ВРИО директора НИИВ А. И. Панкова».

Впрочем, я больше переживал за своих «жен» — как бы и им не прилетело за мой недостойный «облико морале».

А природа-то, а природа… Небо распахнулось — яснее ясного, не жалея лазури, словно в утешенье. И сосны вдоль улицы выстроились разукрашенные, нарядившись в пышные снежные платья. Даже расставаться с ними жалко, с такими знакомыми, с такими привычными, почти родными… А надо.

Подъехав к дому, я не стал дожидаться бдительного завхоза со злорадными тетками из месткома, а вызвонил «Доставку на дом». Тамошние грузчики — ребята хваткие… Перевезу мебель на дачу — Игорь Максимович, в свое время, выстроил за домом огромный сарай, добротный, как изба. Нашим гарнитурам там будет хорошо…

Дорожка к дому серела, очищенная от снега, но я все равно вытер ноги о коврик на крыльце и вошел в прохладный холл. Рубить дрова и затапливать камин — моя обязанность, возведенная в степень ритуала. Как прихожу с работы, так и развожу огонь.

А нынче я безработный… И как бы бездомный. И с какой радости мне дрова переводить? Чтобы обогреть казенную жилплощадь?