Прощай Атлантида - Фреймане Валентина - Страница 4

Младшая сестра отца, Анна, вернее, ее муж Михаил Калабус, дядя Миша, сыграл немаловажную роль в жизни отца, когда в конце войны (Первой мировой) и в начале революции они беженцами оказались в Петрограде. Отец в то время еще учился, в армию его не призвали из-за близорукости, какое-то время он служил на железной дороге; Айна посещала курсы, а ее жених, совсем молодой человек, служил в конторе Нобеля в Петербурге. Хозяин был, разумеется, не всем известный Альфред Нобель (к тому времени давно умерший), а сын его брата Людвига, Эммануэль Нобель-младший. Семье Нобелей в России принадлежали крупные владения. После Октябрьской революции их отобрали, но, пользуясь всеобщей неразберихой, двум етудеитам-юристам — моему отцу и его товарищу по университету, польскому графу Лубенскому удалось найти какие-то ходы, смысл которых я тогда, конечно, не могла себе уяснить, но которые позволили спасти часть состояния Нобелей, превратив в произведения искусства и драгоценности, а затем вывезти за границу. Семья Нобелей об этой услуге никогда нс забывала, и именно благодаря Нобелю так быстро и успешно развивалась профессиональная деятельность отца после его возвращения в Ригу в 1921 году; столь авторитетная поддержка помогла и его вхождению в международные финансовые круги. Еще в Петрограде Нобель в день помолвки родителей подарил моей будущей матери драгоценное кольцо из Индии, достойное сказок Тысячи и одной ночи; то был знак его благодарности. Магически прекрасным был редчайший камень — крупный изумруд в огранке саЬоскоп. Он возвышался над оправой, усеянной бриллиантами, как холмик изумительного зеленого цвета. С этим кольцом мать никогда не расставалась, какие бы драгоценности ни появлялись у нее в последующие годы. Она считала его своим талисманом, и, посмеиваясь над своей суеверностью, утверждала, что оно и вправду охраняет ее и приносит удачу. Она сняла его, только отправляясь в гетто в августе 1941 года. Может, не надо было? В любом случае, удача оставила ее, мать не спаслась, она погибла вместе с остальными загнанными в гетто евреями. Кольцо было спрятано в тайнике в нашей квартире, однако шуцманы в ходе обысков и грабежей нашли его... Но это уже относится к другой жизни.

Во время Первой мировой войны в Петрограде обретались только мой отец, студент, и Анна со своим женихом. Его сестру Эдит беженская судьба забросила в Саратов, Макс был в армии, а родители моего отца и две сестры — старшая и самая младшая — оставались в Риге. Семья моей матери, когда началась война, эвакуировалась, из Лиепаи в Петроград. Там и встретились мои родители.

Семья матери, к которой я в детстве была привязана гораздо больше, чем к родне со стороны отца, всегда казалась мне таинственной. Древняя фамилия Ьи1а(, которую российские чиновники переделали в Лулов, на древнееврейском означает ветвь королевской пальмы, которую в древности, когда еще не был разрушен Иерусалимский храм, несли перед Ковчегом Завета во время торжественной процессии в городе. Доверялась эта честь представителям избранного рода, потому и была ему присвоена эта фамилия.

В семье из рода в род передавалась легенда, действие которой относится ко II веку нашей эры, а вот о последующих временах и путях, которые в конце концов привели моих предков в Россию, я ничего не слышала. Наверное потому, что не спрашивала. А легенда, которую мне рассказывала мама в раннем детстве, произвела на меня сильное впечатление и даже дала моим тогдашним интересам новое направление.

Предание гласило: наши предки жили в Александрии. Гуда они попали после того, как римляне разгромили и заняли древние иудейские государства Израиль и Иудею. После уничтожения Второго храма в Иерусалиме, после подавления восстания и отчаянного сопротивления побежденных началось великое переселение евреев. В Александрии образовалась крупная община исповедующих иудаизм, в которой было немало образованных людей. В прославленной Александрийской библиотеке они встречались с тамошними греками-неоплатониками, спорили, пришли к взаимопониманию, подружились, даже начали заключать между собой браки. Меня эта история приводила в восторг, будила воображение, хотя мама и предупреждала, что не надо все принимать за чистую монету, в действительности все могло быть иначе, легенда остается легендой. Однако, говорила мама, не мешало бы жить так, будто это правда, чтобы не сплоховать перед лицом мудрых предков.

Я это запомнила. Со временем мне все больше хотелось понять, о чем они могли дискутировать, греки и наши предки, и к каким выводам пришли. Кое-что следовало из самого рассказа, мама давала какие-то зацепки, но не знаю, что из этого она домыслила сама. Короче говоря, в моем сознании уже в школьные годы создалось представление о том, что в беседах прародителей и их друзей-греков невидимый единый Бог, творец и высшая инстанция всего, сливался с Идеей Платона, с Высшим принципом. Спустя многие десятилетия сперва в немецком философском словаре, а затем в энциклопедиях я нашла более подробные сведения о философах Александрии в эпоху эллинизма в первые столетия нашей эры, особенно после Филона (РШо) Александрийского, впервые попытавшегося объединить философские миры иудеев и греков. В II веке и. э. при Александрийской библиотеке в самом деле собирались греки-неоплатоники и евреи — ученые мужи, но не догматики, видевшие общность этических принципов иудейского монотеизма и духовного наследия Платона; к этому сплаву прибавлялись элементы философии Аристотеля и мудрость Стой.

Мамины предки, не знаю, каким образом и в каком веке, по необходимости были вынуждены обосноваться в царской России, в так называемой черте оседлости — территориальной зоне, где евреям разрешалось селиться и которая включала западные губернии Российской империи: украинские, белорусские и литовские земли и Латгалию, принадлежавшую тогда к Витебской губернии. В тогдашних Лифляндской и Курляндской губерниях, с преобладающим господством балтийско-немецкого дворянства, были иные, несколько более благоприятные для евреев порядки. Историю семьи по-настоящему хорошо знаю лишь с того момента, когда Луловы во второй половине XIX века получили разрешение переехать в Петербург. Там им принадлежало связанное с экспортом предприятие, имевшее филиал в Лиепае (нем. ЫЬаи, рус. Либава). Поэтому перед началом Первой мировой войны мамина семья успела укорениться в Лиепае, где моему деду принадлежала фирма но экспорту леса и рыбы.

В отличие от онемеченной семьи отца, семья матери в быту унаследовала русский язык и культуру. Дед в молодости, в так называемый российский период семьи, служил бракером леса. Работал в лесу, а впоследствии стал лесопромышленником. Кроме фирмы по экспорту леса и рыбы, ему принадлежали леса близ Валки, у эстонской границы.

Именно компаньоны деда были первыми латышами, которых я помню у нас в гостях. Во времена моего более сознательного детства, когда я много времени проводила в рижской квартире маминых родителей, дед уже прекратил свою деятельность, лишь изредка увлеченно рассказывал мне о лесах, столь близких его сердцу. А также о том, как в жизнь их рода вошел лес. Один из предков в середине XIX века служил в российской армии, к нему в полной мере относится выражение "николаевский солдат". Служба при Николае I длилась двадцать пять лет, и тем из ветеранов, кому посчастливилось выжить, по окончании службы в награду давали небольшой земельный надел. Нашему предку таким образом достался кусок леса. С тех пор в этой семье обычно один из сыновей занимался чем-то, что так или иначе имело отношение к лесу. В моей памяти лес фигурировал как романтический образ, связанный с историей семьи, а не как имущество или поле деятельности деда.

Бабушка Эсфирь была урожденная Михаелис, в другом еврейском произношении — Михоэлс. Бабушка рассказывала, что она из рода учителей и толкователей Священного писания. Один из этих наших родственников, по отцу Вовси, став актером, принял фамилию Михоэлс как свой художественный псевдоним. Это был Соломон Михоэлс, актер и режиссер с мировой известностью, долголетний руководитель Еврейского театра в Москве, уроженец Даугавпилса (Двинска), получивший основное образование в Риге. Мои родители с ним дружили во время учебы в Петрограде. Сразу после войны я еще успела увидеть его на сцене в какой-то комедии и в кинофрагменте — в роли короля Лира, о которой много писали в театральной литературе. Познакомиться с дальним родственником поближе не удалось. Во время преследования евреев в последние годы жизни Сталина он был подло убит в январе 1948 года в Минске, куда выехал в связи с отбором кандидатов на театральные премии. Официально сообщили, что он погиб в результате несчастного случая. Судьба его театра была такой же, как у латышской ЗкаЫие (Сцена) за десять лет до этого. Театр закрыли, а ведущих художественных руководителей отправили в тюрьмы и лагеря. Вплоть до 1950 года у меня хранился подаренный моим родителям роскошный фолиант — юбилейное издание Мертвых душ Гоголя с иллюстрациями известных художников и веселым посвящением новобрачным в день свадьбы. Из-за этого посвящения Михоэлса книгу конфисковали во время обыска I! 1950 году, а у меня были довольно крупные неприятности: в тот момент уже нельзя было упоминать имя великого артиста. Были вырезаны даже кадры из фильма Цирк с его участием. После так называемой оттепели его имени как будто вернули былую славу, однако еще долго была в силе лживая версия его смерти.