Развод в 50. Я научусь тебя (не) любить (СИ) - Устюгова Вера - Страница 38

– Коме? – переспрашиваю, и мой голос отчетливо выдает страх.

Кома – это как смерть. Человек вроде жив, но все равно не с нами.

К счастью, медсестра видит шок в моих глазах и спешит успокоить:

– Ольга, прошу, не волнуйтесь. Многих пациентов после сложных операций намеренно погружают в медикаментозную кому. Так вашему мужу будет легче восстановиться.

– Дак с ним все хорошо? – во рту пересохло то ли от волнения, то ли от подступающей радости.

Больница умеет прокатить тебя на эмоциональных качелях. Сердце скоро не выдержит то грустить, то радоваться.

Но слова «не волнуйтесь», «многих пациентов», «легче восстановиться» заставляют этот глупый орган биться чаще.

– Пока рано делать выводы, – виновато произносит девушка, – К сожалению, травмы серьезные. Ваш муж может остаться инвалидом.

Ну вот опять.

Только позволила себе обрадоваться, как меня снова окунули в отчаяние.

Что хуже – смерть любимого человека или то, что он останется калекой? Сможет ли Кирилл жить так – привязанный к кровати?

Нет, не сможет. И я не смогу видеть его таким.

– Спасибо вам, – отвечаю с трудом, разворачиваюсь и медленно иду обратно к креслам, где спят мои девочки.

Вероника еще что-то говорит в след, пытается успокоить, до меня доносятся ее слова про положительную статистику, но я больше не слушаю.

Подхожу к дочерям и аккуратно касаюсь плеча Кати.

Хватит им тут сидеть.

– Мам? – испуганно спросонья смотрит на меня Катя, – Все хорошо?

Сглатываю ком в горле, но нахожу в себе силы натянуть улыбку на лицо.

Им не нужно знать, в каком состоянии находится Кирилл. Пусть едут домой и отдохнут.

– Да-да, – шепчу в ответ, – Буди сестру и увози к себе домой. Выспитесь, проследи, чтобы Уля тоже поела, – перечисляю свои материнские наставления, – А вечером я сама к вам приеду.

– Мама? – младшая тоже просыпается, – Как папа? Он…?

– Все хорошо, – ласково провожу рукой по голове Ули, – Папа жив, он еще в реанимации, но состояние стабильное…

Точнее – стабильно тяжелое.

Катя словно чувствует меня. В отличие от Ульяны, она глушит в себе паническое настроение, встает и начинает одеваться.

Так с самого детства было – Катя беспрекословно слушается маму, а Ульяна обязательно делает по-своему.

Но сейчас не время спорить. Хорошо, что старшая все понимает по моему взгляду и помогает младшей одеться.

– Поехали ко мне домой, – командует она Улей, – Там Саша нам готовит сырники на завтрак.

– Какие еще сырники? – ожидаемо возмущается Ульяна, – Мам?

– Давай, – и я включаю командный тон, – Я дождусь дежурного врача и тоже поеду к себе. Нам всем нужно немного отдохнуть. К папе все равно не пустят, пока не переведут в обычную палату. Вечером приеду, и поговорим.

Ульяна шумно выдыхает и соглашается. Грустно кивает и плетется вслед за Катей, когда за ними приезжает такси.

Провожаю дочерей и возвращаюсь назад.

Без них мне хуже. Сложнее. Больничные стены тут же сжимают в тиски.

В фойе опять становится шумно, все куда-то спешат, а я иду в туалет, чтобы умыться.

Надо бы тоже поехать домой. Хотя бы на пару часов, чтобы привести себя в порядок. Но в душе от этой мысли появляется страх.

А вдруг он умрет, если я уеду. Вдруг случится что-то страшное, а я буду далеко.

***

Так проходит еще пара часов.

Вероника приносит мне завтрак из больничной столовой. Не положено, но она незаметно подсовывает мне выпечку и горячий чай с лимоном.

Я искренне благодарю, потому что это первый человек здесь, кто пытается как-то поддержать меня. Пусть бесполезно, но все же.

Только вот поесть мне не дают.

Телефон в кармане плаща оживает, на экране отображается неизвестный номер, а мужской голос в динамике напрочь лишает аппетита.

– Павловская Ольга Викторовна?

– Да, – немного теряюсь от грубого голоса своего собеседника, – Это я.

– Кем вам приходится Степанова Людмила Сергеевна?

– Степанова Людмила? – еще больше теряюсь от его вопроса, но резко до меня доходит, о ком речь, – Она… никем. А вы кто?

– Я звоню вам из морга, куда поступило тело Людмилы Сергеевны вчера днем, – отчитывается мужчина, – Дело в том, что мы ищем ее родственников. Но брат Людмилы в СИЗО, родителей нет в живых. Из всех последних контактов мы смогли дозвониться только до вас.

– Она мне никто, – жестоко, но мой голос, наконец, обретает уверенность.

Мила мне никто и останется никем в моей жизни. Сумасшедшей девчонкой, из-за которой Кирилл сейчас в коме.

Той, которая не просто так появилась в нашей жизни. Как яд, который медленно, но верно отравлял всю нашу семью.

– А, может, вы все-таки кого-то знаете? – продолжает интересоваться мужчина, – Завтра нужно забрать ее тело из морга. Больше держать не сможем. У нас тут не…

– Нет, не знаю, – перебиваю его, – Извините.

Завершаю вызов, не дождавшись ответа мужчины. Хочу убрать телефон в сумочку, но он опять начинает вибрировать.

На этот раз Валя.

– Оленька, – в динамике раздается плач, – Я только что новости увидела по телевизору… Кирилл…

Я бесконечно люблю и уважаю нашу Валечку, но сейчас ее вой действует мне на нервы.

– Все хорошо, Валь, – спешу успокоить женщину, – Кирилл жив, его прооперировали…

– А я звоню-звоню ему со вчерашнего дня, – продолжает она, – Ой, Олюшка, что теперь будет? Та дрянь мертва, да?

– Да, она умерла то ли в скорой, то ли в больнице.

– А ребенка теперь куда?

Сердце пропускает удар.

Ребенка…

Глава 44

Впервые в жизни хочется курить.

Всегда ругала Кирилла за эту ужасную привычку, а теперь сама, стоит только уловить запах табака в воздухе, иду вслед за ним.

Выхожу на улицу, заворачиваю за угол, прохожу несколько метров по больничному скверу и натыкаюсь на импровизированную курилку – небольшую, среди хвойных деревьев, но хотя бы с лавочками.

На одной их них сидит мужчина. Лет шестьдесят или семьдесят – не разобрать. Курит и так смачно затягивается, что у меня аж слюна во рту появляется.

Это все нервы. Пусть Кирилл только попробует не выжить. Очнется, я ему устрою за все свои переживания.

– Хотите? – неожиданно мужик поднимает на меня взгляд и протягивает пачку с сигаретами.

Киваю и беру одну.

– Спасибо.

Незнакомец подносит к моей сигарете зажигалку. Она загорается, и я тут же делаю первую в своей жизни затяжку.

Оля, пятьдесят лет, первый раз пробует сигареты.

Ожидаемо кашляю от противного горького вкуса, который стремительно захватывает дыхательные пути. Тушу сигарету в пепельнице и выкидываю в мусорку.

Покурила. Хватит.

– В первый раз что ли? – смеется мужик, – Ну вы даете.

– Нервы ни к черту, – зачем-то оправдываюсь.

– А у кого здесь с нервами все хорошо? – спрашивает он, – Тоже ночь не спали?

– Да, мужа оперировали, – сажусь рядом и просто вдыхаю дым от его сигареты. Так намного легче потреблять никотин. Не так горько и обжигающе.

– У меня тоже жену оперировали вчера, – признается незнакомец, и я замечаю, как все веселье в его голосе куда-то испаряется, – Камень в желчном нашли. Сначала отправили на плановую операцию, а ее делают только через полгода. Очередь, будь они неладны. Еще «айболит» ее сказал, что ничего страшного, все живут с этими камнями. Надо ждать, – опять затягивается, – Дождались до экстренной операции.

– И как все прошло? – осторожно спрашиваю его.

Мужик снова подносит сигарету ко рту, и по дрожи в руке я понимаю, какой там ответ.

– Умерла.

Он не плачет. Отвечает так буднично, словно его психика еще не осознала произошедшее. Только тело выдает дикую боль утраты любимого человека.

Сгорбился, непрерывно курит и иногда замирает, как будто теряет связь с реальным миром.

– А у меня муж попал в аварию вместе со своей любовницей, – ничего лучше не придумываю и начинаю делиться своей историей.