Развод в 50. Я научусь тебя (не) любить (СИ) - Устюгова Вера - Страница 39

Вдруг это отвлечет его. Хотя бы на пару минут.

И ведь помогает.

– О как, – оживает и даже выпрямляется.

– Да, – киваю, – Любовница погибла, а муж в коме.

Мне казалось, что за ночь я выплакала все, но нет. Новые слезы незаметно подступают, и перед глазами тут же появляется бумажный платочек, который мне заботливо протягивает этот мужчина.

– Если жив, нечего плакать, – произносит он, – Мужа любишь?

– Люблю, – всхлипываю, – Знаю, что надо разлюбить, он ведь изменил мне, но не могу.

– Кто сказал, что надо разлюбить? – с усмешкой интересуется незнакомец, – Бабки на лавке у подъезда сказали? А ты слушай больше этих бабок. Они такого иногда насоветуют – волосы дыбом встают.

– А как тогда? Разве можно забыть измену?

– Люди ради любви убивают и умирают, а ты мне про какую-то измену рассказываешь, – заключает мужчина, поднимая во мне волну возмущения.

– У вас, мужиков, все просто, – говорю ему, – Бьет – значит любит, изменяет – забудь и прости.

Не хочется с ним спорить. Все-таки у него проблемы посерьезнее, чем у меня. Но и соглашаться с этой мужской логикой я не могу.

– Все совершают ошибки, – тихо произносит он, – Большие и маленькие. Главное – как мы пытаемся исправить эти ошибки и можно ли их вообще исправить. Если в вашем случае можно и твой муж пытается, точно ничего не потеряно.

***

Философский разговор со случайным знакомым заканчивается на грустной ноте. Ему звонят из морга при больнице, а мне – мои дочери.

И мы расходимся – каждый возвращается в свои заботы и проблемы.

Я оставляю медсестре Веронике свой номер на экстренный случай и уезжаю домой.

Горячий душ, какие-то остатки еды, которые я закидываю в себя по пути, джинсы, свитер и кеды – я больше похожа на робота, чем на человека.

Не помню, как одеваюсь, как беру сумку поудобнее и складываю в нее вещи первой необходимости, если снова придется ночевать в больнице.

Не помню, как еду к своим девочкам, и начинаю соображать только, когда оказываюсь на кухне у Кати.

Передо мной появляются крепкий чай, бутерброды и тарелка супа, но еда не лезет в горло. Делаю маленькие глоточки обжигающего напитка и наблюдаю, как Ульяна расхаживает по кухне туда-сюда.

– Я заберу его, мам, – заявляет мне младшая.

Они все знают. Про звонок Вали и про Федю.

Странно и страшно об этом говорить, но он – их брат. Пусть появившийся на свет при таких обстоятельствах, но родной. И они имеют права знать про его судьбу.

– С ума сошла, – тут же отвечаю ей, – Не ты ли его месяц назад «бастардом» называла?

– Чушь не говори, – подхватывает Катя.

Бледная. Наверное, тоже не спала.

– А что вы предлагаете? – восклицает Ульяна. Она, в отличие от сестры, не бледная, но с более пугающим лихорадочным румянцем на щеках, – Оставить его одного? Мама погибла, папа…, – на секунду осекается, – При смерти.

Я прекрасно понимаю, откуда в ней этот порыв. Глаза Ули выдают все ее чувства – моя девочка винит себя в случившемся.

Но я не позволю. Мои дочки не будут расплачиваться за измену Кирилла. Ни за что.

Достаточно того, что произошло с Ульяной.

– Никуда ты его не заберешь, – отставляю чай, чтобы не пролить, и говорю как можно строже, – Тебе надо учиться, строить карьеру, а не чужим младенцем заниматься. Тем более детей нельзя вот так забирать, без любви или привязанности. Это не кукла. Живой человек.

– Но папа бы не хотел, чтобы Федя остался один, – с подступающими слезами шепчет Уля, – Чтобы его все бросили.

– Папа больше всего в жизни не хотел бы, чтобы ты взваливала на себя непосильную ношу и в итоге была несчастна, – с жаром отвечаю ей.

– Тебе все равно не отдадут Федю, – задумчиво произносит Катя, и мне ее тон не нравится, – Мама права, это не кукла в магазине. У тебя ни дохода, ни мужа и возраст молодой. Детей отдают только в полные семьи, – продолжает она, – Мы с Сашей его возьмем.

– Еще одна! – восклицаю, – Вы обе с ума сошли?

– А что ты предлагаешь, мама? – начинает спорить со мной старшая, – Пусть его увозят в детский дом, чтобы через двадцать лет уже на моем пороге или на пороге моих детей появилась Мила версии «два-ноль»? Чтобы мы прошли весь этот ужас еще раз?

В ее словах есть логика.

Если мы сейчас вот так оставим Федю, он вернется. Чувствую, что вернется. Потому что без любви и воспитания в нем победят гены сумасшедшей Милы.

А вернется он уже к моим детям и внукам.

Но и забрать его…

Как? Смогу ли я?

Да и кто отдаст мне ребенка. Я ему никто.

– Я не знаю, – устало заключаю.

Глава 45

Месяц спустя

Месяц прошел.

Со слезами, улыбками облегчения, с отчаянием и моментами радости.

Кирилл выжил.

Пережил ту злополучную ночь, вышел из медикаментозной комы, в которой провел мучительно долгую неделю, и начал постепенно восстанавливаться.

Сегодня я впервые могу прийти к нему в больницу и прикоснуться.

Он будет ходить, сможет вернуться к полноценной жизни и к нам. Пусть не сразу, и на восстановление потребуются месяцы, но он справится.

Потому что сильный. Потому что не имел права умирать и оставлять меня здесь одну.

Впервые захожу в больницу с теплым чувством – в груди больше нет боли и опустошения. Я больше не провожу ночи на лавочке в ожидании очередного заключения врача.

Кажется, черная полоса прошла, и можно жить дальше.

И мое дальше – это билеты на самолет, которые я купила вчера вечером.

То самое море, о котором я так мечтала весь прошлый месяц.

На неделю, две, полгода или пять лет – не знаю. Еще не решила.

Но вылет только через две недели – сначала я должна убедиться, что Кирилл окончательно идет на поправку, а мои дочери вернулись к прежней жизни.

– Доброе утро, Ольга! – здоровается со мной та самая Вероника. Медсестра, которая поддерживала меня все это время.

– Доброе! – отвечаю с улыбкой.

Знаю, что нельзя, но все же передаю подарочный пакет с пирожными для них. Символический жест, мелочь, но девочки расцветают и благодарят.

Забираю у них одноразовый халат, бахилы и иду по направлению к палате Кирилла. Он долго лежал в реанимации, нас к нему не пускали, но вот на днях врач позвонил и сообщил, что я могу ненадолго навестить мужа.

Буквально на десять минут, но я благодарна хотя бы за это.

– Проходите, – сухо произносит мужчина в белом халате, которого я встречаю по пути.

Лечащий врач Кирилла – суровый дядька, примерно мой ровесник.

– Не больше десяти минут, – напоминает он, – Вашему мужу сейчас необходим отдых и полный покой, чтобы побыстрее восстановиться.

– Хорошо, – киваю, чувствуя легкое волнение.

Врач открывает дверь в палату, пропускает меня внутрь, а сам уходит по своим делам.

***

Глаза быстро находят Кирилла. Муж лежит на кровати в центре палаты, неподвижно, и смотрит в потолок.

Он не сразу замечает меня, но все же, спустя пару секунд, поворачивает голову и мгновенно оживает.

– Оля, – голос хрипит, не слушается.

– Тише-тише, – подбегаю к Кириллу, когда он пытается сесть.

Укладываю обратно, пододвигаю стул к больничной койке и сажусь рядом.

Наши руки тут же находят друг друга – его холодая и сухая, и моя горячая.

Беру его ладонь в свои, прижимаюсь губами и начинаю согревать, не замечая, как слезы медленно скатываются по щекам.

Кирилл смотрит. Не отрывается и не моргает.

Как будто впитывает мой образ.

– Ты такая красивая у меня, – шепчет он, а я прикрываю глаза, потому что слез становится невыносимо много.

Я люблю его.

Прекрасно помню про измену и всю боль, через которую нам пришлось пройти, но люблю.

Пусть говорят, что дура. Пусть осуждают. Никому не желаю пройти то, через что прошла я.

Измена – табу. Измена – это плохо, и такое нельзя прощать.

Я все это знаю и понимаю каждый осуждающий взгляд. Но пока вот так.