Тьма. Том 4 (СИ) - Сухов Лео - Страница 53

В какой-то момент Покровская даже задвинула на задний план Алёну, которая до этого у меня из головы не вылезала. В общем, прогулка по заваленному снегом парку и мне пошла на пользу.

Утро встретило меня звонком Софьи.

— Фух!.. Весь вечер и полночи с ней говорила! Нужен ты, Федь! — заявила она, не тратя время на приветствия. — Иначе я маму отсюда до скончания веков не сдвину.

— Когда подъехать? — за пару секунд пройдя все стадии смирения, спросил я.

— После обеда давай. Она сейчас пошла по подружкам советоваться… — я даже представил, как София сейчас сморщила носик. — Потом, сам знаешь, ещё больше заартачится.

— Плавали, знаем… — согласился я.

— Я её почти убедила! Не дай ей передумать, Федь!

Утро, оставшееся свободным, я вновь провёл с Покровской. Сначала за завтраком, затем вышли погулять по морозцу, потом сходили в торговые ряды, где девушка хотела прикупить продуктов… А вернувшись, снова вместе отправились на обед.

— Что после обеда делать будешь? — изучающе ковыряя салат, спросила Авелина.

И спросила, как мне показалось, с надеждой.

— Домой надо ехать, — вздохнув, признался я. — Уговаривать маму на переезд в другой дом.

— Маму? Твою? — спросила Покровская, на удивление не расстроенным, а задумчивым голосом. — Может, мне с тобой съездить, Федь, а?

— Ты не знаешь мою маму… С ней… Скажем так… Тяжело! — улыбнулся я.

— Может, и знаю… — девушка хитро прищурилась. — Ну так что?

Это. Было. Странно.

Очень.

Но мне вдруг стало наплевать, что подумают мои родные… Ну захотел я приехать с двусердой из древнего рода, и что? Тем более, интересно узнать, откуда Авелина могла знать мою маму.

Нет, ну правда! Откуда? Я же сдохну от любопытства, если не узнаю!.. А Авелина отказывалась говорить, пока не побываем у меня дома. И я решил не отказываться.

С земель училища мы вышли вместе. Авелина несла на груди, придерживая руками, уже знакомую сумочку с защитным артефактом, чьё действие сразу распространила на «тигрёнка». На «соколе»-то уже вовсю катался Кислый, выполняя мои поручения.

Мы сели и поехали. Улицы города были почти пусты. Шипованная резина хрустела по дорожному покрытию, а мы общались, разговаривали… Будто бы она не вечная живая мишень, а обычная девушка.

Ругань я услышал ещё при подходе к дому. София сцепилась с мамой намертво. И, судя по всему, ссора могла закончиться окончательным отъездом сестры.

— Ну вот, началось… — тихо вздохнул я, доставая из кармана ключ.

— Не хочет уезжать? — спросила Авелина.

— Она просто упрямая. Ну живёт в своём мире, да… — решил честно объяснить я.

— Ей же было три-четыре года, когда родителей не стало? — проявила непонятную для меня осведомлённость Авелина.

— Да. А когда она выросла, ещё и дядя пропал, который её брат.

— Немудрено, что она боится… — девушка взглянула на меня. — Ну что, идём?

— Давая я вначале подготовлюсь… — я вздохнул и огляделся.

Дом… Мой дом… Или не мой? Я так и не понял. Честно говоря, мои личности сживались долго и мучительно. Однако и сквозь этот психологический детский кошмар проскальзывали тёплые воспоминания о доме.

Забор… Долгие годы вокруг участка не было забора: только сетка, повисшая на металлических прутах. Нынешний забор я строил с папой, когда мне было девять. Больше мешался, конечно… Но мешался с энтузиазмом: самому надоело, что все, кто ходит по улице, на нас пялятся.

Я ещё помнил запах свежеоструганных досок и стук отцовского молотка. Гвозди были длинные, с ребристым краем. Отец забивал их, а потом обрезал острые кончики и сгибал. И хорошо сделал, надо сказать! С тех пор ни одна доска не вывалилась.

Помню запах краски, когда мы с Софией красили этот забор. Чтобы выглядел наряднее. Чтобы даже зимой что-то зеленело за окном. Это было пять лет спустя, когда белая краска облупилась. Отец всё мечтал купить зелёную и перекрасить, да не успел.

Скамейка снаружи у забора. Мы часто сидели на ней с сестрой и ждали маму. А потом сбегали сюда от неё же.

Старая яблоня, которую я помню с самого моего рождения. Говорят, ей уже лет пятьдесят. Когда я был маленьким, яблок летом на ветвях вызревало гораздо больше.

Песочница… Её тоже отец сколотил. В этой песочнице успели повозиться все, без исключения, дети нашей семьи. И до сих пор там сиротливо лежало древнее ведёрко, которым удобно делать куличики. Видимо, самая младшая из девчонок ещё изредка играла.

Заросший ржавчиной велосипед отца… Остатки теплицы, где в самые тяжёлые времена удавалось вырастить немного овощей… Густые кусты малины… Вьюн, оплетающий трубу водостока… Крики мамы с кухни…

Всё это было знакомо с детства. И факт, что это всё придётся бросить, вызывал боль. Почти физическую.

— Не хочешь расставаться? — понимающе улыбнулась Авелина.

— Если прожил где-то почти всю жизнь… В общем, тяжело, конечно, но надо! — взял себя в руки я. — Я двусердый, а семья — моё слабое место.

— Так оно всегда и бывает, — кивнула Покровская.

— Идём, — решился я.

Вставил и повернул в замочной скважине затёртый до проплешин ключ. Из детской выглянули сестрёнки и брат. Увидели Покровскую и, застеснявшись, тут же нырнули обратно. Даже мне не помахали, засранцы мелкие…

— Никуда я не поеду! Нет! Тут я жила, тут и помру! — крики матери уже были хорошо различимы.

— Да ты о себе только и думаешь! — продолжала бой София. — А нам заодно, что ли, помирать? Мне и мелким, да? Я ещё пожить хочу!..

— Ничего с вами не будет! Ясно?

Надев тапочки, мы с Авелиной двинулись на голос мамы. И как-то так получилось, что девушка умудрилась, обогнав меня, войти первой. К этому моменту ссора на кухне приобрела воистину эпический размах. На полу даже лежали остатки разбитой тарелки и выкорчеванный из горшка цветок.

Местонахождение самого горшка я определить затруднился. Надеялся только, что он вот-вот не прилетит кому-нибудь в голову.

Обошлось. Мать стояла, уперев руки в бока, напротив входа. А София — спиной к нам, и её руки тоже были пусты.

— Никто… — мать осеклась, глядя на Авелину.

Сестра сердито сопела. Она ещё не понимала, с чего это родительница вдруг замолкла.

— Ты? Но ты же лет десять, как умерла… — наконец, жалобно проговорила мама. — И… И почему такая молодая?

Авелина улыбнулась и покачала головой. А я просто встал рядом, с удивлением наблюдая за происходящим.

— Ты её дочь, да? — догадалась мать.

— Да, Анна Петровна, я её дочь, — подтвердила Авелина.

София, наконец, повернулась в нашу сторону. Да так и замерла с открытым ртом.

— Авелина, да? — слабым голосом уточнила мать.

— Авелина, — кивнула Покровская.

— Зачем ты тут? — голос у моей мамы наполнился такой усталостью, что я испугался, как бы она прямо тут в обморок не свалилась. — Почему никак не отпустишь, а?

— Я всё отпустила, — сказала Авелина. — Я раздаю всё, что было у моего рода. Я последняя из всех Покровских. Фёдор, ваш сын, сказал мне, что надо жить дальше. И я решила жить дальше.

— Но зачем ты здесь? — снова спросила мать.

— Вы говорите, ничего не будет с вашими детьми? — Авелина чуть склонила голову. — Не обманывайте себя. Будет… Фёдор уже двусердый, и уже третьего ранга. Помните, что было, когда ваш брат стал двусердым?

— Я не хочу… — мать опустилась на табурет, поставив локоть на стол и подперев рукой голову.

Лежавшее на краю полотенце безвольно полетело на пол. Однако никто не наклонился его подобрать.

— Не хочу… Тут вся моя жизнь… — как заведённая, одними губами повторила мама.

— Посмотрите на меня, Анна Петровна, — попросила Авелина, и моя родительница, что удивительно, голову подняла. — Кого я вам напомнила, когда вошла?

— Твою мать.

— Когда у моей мамы был выбор, что спасти, дом или меня — она выбрала меня… — девушка осторожно подошла, шаркая тапочками, к столу и, обогнув Софию, села рядом с матерью. — Она сказала, что я всё, что у неё есть. А у вас есть гораздо больше, чем у неё… Зачем нужен пустой дом, полный воспоминаний о тех, кого не уберегли?