Тьма. Том 4 (СИ) - Сухов Лео - Страница 54

— Я уберегу! — решительно заявила моя мать и выпрямилась.

Сейчас они были похожи. Неуловимо похожи. Светловолосая Авелина, прямая как струна. Несломленная, принявшая одно из самых сложных решений в жизни.

И моя мать, прожившая большую часть жизни в иллюзиях, но тоже прямая и гордая. Седые волосы, забранные в хвост, холёное лицо…

Было в них что-то общее. Будто сделаны из одного теста. А ведь я никогда не обращал внимания на то, каким аристократично-красивым было лицо мамы. Она всегда была просто мамой. И только сейчас я понял, что прожил всю жизнь с дворянкой. Совсем бедной, отрёкшейся от своей сути, но не потерявшей породы. Её вообще сложно потерять.

— Когда Панкрат, тогда ещё с упрямыми каштановыми кудрями, и Тимофей по прозвищу Сирота собрали ватагу, чтобы идти на восток, они зашли в Покрова-на-Нерли. И оттуда отправились на восток. Когда они вдвоём вернулись из того памятного боя, Панкрат был седым как лунь, а Тимофей утверждал, что видел Богородицу, прикрывшую их с другом своим покровом…

Авелина говорила это тихо и… По-детски, что ли… Будто ребёнок рассказывает историю из любимой книжки.

— У обоих были чёрные шрамы на щеке… Царевич Алексей наградил их фамилиями и землями, отбитыми у отродий. Один стал Седовым. Другой — Покровским. Панкрат женился на Анне, сестре Покровского. А Тимофей на Елене, сестре Седова. Больше наши рода никогда не роднились. Они и так навсегда остались родными.

— Зачем ты всё это рассказываешь, девочка? — спросила моя мать, по щекам которой катились дорожки слёз. — Всё это забытая история, всё быльём поросло…

— Но вот же я, Покровская. Учусь вместе с Седовым. И говорю с Седовой, — Авелина улыбнулась горько и как-то светло. — Пять сотен лет прошло, и снова мы рядом. При этом ни я, ни Федя не выбирали, где учиться. И ведь так раз за разом. Поколение за поколением. Вы даже перебрались в Ишим, и всё равно мы встретились… Может, пора уже признать, что от судьбы не уйти? Рода связаны одной историей, самыми сердцами своими…

— Седовых больше нет, — покачала головой мать. — Мы стали другими. И сердца нет…

Авелина потянулась к коробу, который держала в руках, и достала металлическое яйцо. Вот натурально — гладкое такое, отливающее сталью… Она поставила яйцо на стол, а моя родительница, как заворожённая, уставилась на него.

На яйце был выбит текст. Только прочесть его я не мог. Слишком далеко стоял, а текст был старый. Ещё секунду серое яйцо лежало на столе, а потом оно натурально расширилось.

Стало больше и шире… А затем сократилось обратно.

— Два сердца бьются вместе! — тихо прошептала моя мама.

— Оно забилось, когда Федя прошёл третий кризис, — обернувшись, Авелина коротко посмотрела на меня. — Значит, второе тоже забилось.

— Оно пропало, — упрямо помотала головой мать.

— Пропало, но живо! — возразила Авелина, а потом повторила: — Два сердца бьются вместе.

Кажется, можно уже не любопытствовать, что за надпись на яйце… Думаю, я её только что два раза слышал.

— Если бы ваше сердце рода уничтожили, и моё не забилось бы, — Авелина покачала головой. — И теперь Седовы передо мной. Снова здесь, в княжестве. А значит, вам обязательно придут мстить. Как только поймут, что Федя — тот самый Седов. Как только не смогут пробить мою защиту — догадаются, что сердце Покровских снова бьётся. Тогда они напали не на моих родичей, а на ваш род. Им нужно было ваше сердце. Чтобы наше тоже перестало биться. Вы же видите… Эти сердца пять столетий назад связали нас крепче, чем кладку в крепостной стене…

Авелина бережно взяла яйцо и убрала его обратно в короб. А потом решительно поднялась и сказала:

— Лучше уж жить под защитой в Стрелецком углу. Я посижу в машине, хорошо?

Она вопросительно посмотрела на меня, а я задумчиво кивнул.

— Загоните машину во двор… — тихо проговорила мама. — Не надо её на улице ставить, у нас неспокойный угол… Федя, ты же знаешь, где ключ от ворот?

— В папином сарае, — кивнул я. — Хорошо. Сейчас приду обратно.

Мы с Авелиной вернулись в прихожую, надели уличную обувь и вышли. Я достал ключ из щели в досках сарая и открыл старый замок. Но для начала пришлось отодрать от него старую пластиковую бутылку: она расплавилась на солнце и намертво облепила железо. А затем я распахнул те самые ворота, что никогда раньше не открывались. Скрипели они при этом так, будто я весь забор выламываю. Даже сосед высунулся посмотреть, что у нас происходит.

Пока я заводил машину во двор, не удержался:

— Хотел бы я знать, о чём вы с ней…

— Если она сама не скажет, тогда, ладно, расскажу, — ответила Авелина. — Просто… Не я вам это должна была рассказывать.

— Ох уж эти дворяне! — я улыбнулся. — Я тоже таким стану?

— Не надо… Без этого можно обойтись! — усмехнулась Авелина.

Когда я уже закрывал ворота, на заднее сиденье скользнула сестра. Они с Авелиной о чём-то тихо заговорили, изредка бросая взгляды на окна дома. И, естественно, я не стал им мешать: вернулся к матери.

Она всё так же сидела за столом, невидящим взглядом сверля стену. Я сел туда, где до этого сидела Авелина, и посмотрел на женщину, которая меня родила.

— Ты, конечно, хочешь у меня что-то спросить, да?.. — тихо проговорила мама.

— Ну хотелось бы, конечно… Но я бы предпочёл это делать в новом доме, мам!

— Но как здесь всё бросить? — мама судорожно вздохнула, окинув взглядом кухню. — Как уехать от, считай, всей своей жизни?

— Авелина права, между прочим. Твоя жизнь — это твоя семья. Я-то взрослый уже, оторвался чуть-чуть… А София? А Сёва, а Надя и Юля? Да и что тебе здесь важно-то? Да у меня половина воспоминаний о доме связана с вами… С отцом… Только его уже нет, и больше не вернуть. Ты ругалась, что я о вас не думаю, помнишь? Так вот, я подумал. Деньги? Заработаю. Дом? Куплю или сам построю. Вас?..

Не удержавшись, я постучал по столу, как это делал папа, когда сильно нервничал.

— … А вас я вернуть не смогу. И променяю всё, лишь бы остались вы.

— Ты лет с шести долбанулся, Федь, — неожиданно сообщила мне родительница. — Был как отец, дурак дураком. А стал такой умный… Седовы-то тоже мозгами не блистали. Вот и скажи мне, в кого ты такой, а?

Палево, блин! Я думал, что всех провёл, ан нет! Мать не проведёшь! Как там в фильме, который Андрей когда-то любил? «Бабу не проведёшь! Она сердцем видит!» И это, похоже, общая аксиома для обоих миров.

— Остаёшься только ты! — нахально заявил я в лицо матери.

— Не ври, я Седова, а они дураки… — покачала головой родительница. — Значит, всё же придётся переезжать? Хоть дом не станешь продавать? Хочу, чтобы было куда возвращаться…

— Не буду, конечно, — успокоил её я. — Пусть стоит как память, если так хочется.

— А мебель?

— Берите ту, которую хотите видеть на новом месте. А остальное легче там купить.

— На новом месте ничего из старой жизни не хочу… — родительница тяжело вздохнула. — На новом месте надо с чистого листа начинать…

— Тогда собирайтесь! — решил я. — Незачем тянуть. Чтобы не передумать.

— Все мы в одну машину не поместимся!.. — улыбнулась мама.

— А я Кислого попрошу помочь, пусть приезжает на моей второй машине! — похвастался я. — Ну, давай!..

— Ладно… Дети!!! Вещи собираем!!! — вот орать моя мама умеет лучше, чем я, да и лучше, чем все люди, кого я вообще знаю. — Переезжаем!!!

Можно ли переехать за полдня? Думаю, можно. Особенно если призвать на помощь Кислого и десяток «кабанов» из Усадебного угла, которым обещана сотка за помощь. Обговорив все вопросы с приятелем и убрав трубку в карман, я забрался в машину.

— И чего там? — оживлённо спросила София.

— Переезжаем, — ответил я. — Иди, собирайся… Мебель только не бери.

— Ура-а-а-а-а-а-а! — сестра с радостным рёвом рванула домой, а я взглянул на Покровскую.

— Мы у вас были как-то… — тихо сказала девушка. — Я маленькая совсем была. Надо было переждать ночь… Ну и мы нашли ваш адрес… Твоя мама не хотела пускать. А твой отец сказал, что это не по-человечески.