Прекрасная месть (ЛП) - Райт Кения - Страница 19

Спайдер бы не проболталась. Тогда кто рассказал ему про трекер?

Я перебирал в голове события последних дней. Дима сдал отца – сказал, что именно он убил Шанель. В церкви я прямо сказал Диме и Марсело, что слежу за отцом. С ними были люди, но отец все равно не снял крестик.

Если бы он знал – давно бы его выкинул.

Марсело и Дима ничего ему не сказали. Как и их люди.

И Север, и Юг – они бы не стали его прикрывать.

Они оба хотят, чтобы он сдох.

Спустя несколько часов я собрал свой ближний круг – двадцать человек. Мужчины и женщины, которые всегда были рядом. А теперь – те, кто должен был управлять Востоком, пока меня не будет.

Но мои люди не хотят смерти Отца. Кто-то из них слинял и предупредил его.

Четыре Туза его обожали. Для них он был богом. Легендой. Спасителем Востока.

Отец объединил всех азиатских иммигрантов в Парадайз-Сити и соседних районах. Привел их на Восток и выстроил королевство, где не нужно было голодать, клянчить или терпеть оскорбления за акцент или цвет кожи.

Он сделал их семьи богатыми. Дал им силу. Дал им землю. Никто не платил. Они просто ставили подпись, и получали ключ от нового дома.

За все это он заслужил лояльность, которую не купить. И столько лет тащил Восток на своих плечах – не громко, не пафосно, а по-настоящему. Дал нам защиту. Дал нам силу.

Восток не обрадуется его смерти. Возможно, они будут ненавидеть меня. Ну и хрен с ним.

Даже если бы отец вышел к Воротам Дракона, волоча за собой головы Шанель и Ромео, с запекшейся кровью по всей одежде, Восток бы сначала опешил. Может, кому-то и стало бы грустно – Шанель и Ромео все-таки любили. Но в целом... его бы никто не осудил. Наоборот – устроили бы чертов парад.

Кто сказал отцу про трекер?

Убить его и так было сложно. А осознание, что мои же люди будут вставлять палки в колеса, вызывало во мне ярость.

Кто из вас отправил ему весточку?

– Лэй, у нас проблема.

Чен подошел ближе, на лице – тревога.

– Тебе это может не понравиться, но… по-моему, кто-то предупредил Лео про трекер.

Это не Чен. Он бы не заговорил, если бы это был он.

Чен не умел врать. И никогда не умел держать язык за зубами. Ему последнему все рассказывали – боялись, что разболтает.

Чену я могу доверять.

С облегчением выдохнув, я остановился перед Эскаладом.

– Кто-то точно сболтнул ему про трекер.

Шофер распахнул передо мной дверь.

Я не сел. Повернулся и посмотрел на своих – они выходили из церкви.

Чен наблюдал, как наши ребята рассаживаются по фургонам и машинам.

– Значит, это случилось либо утром, либо по дороге. Кто-то успел предупредить дядю Лео.

– Согласен.

– Надеюсь, этого человека сейчас с нами нет. Может, он остался в Парадайзе.

– Посмотрим.

Я вглядывался в лица, искал того, кто ерзает или нервничает.

И наткнулся взглядом на Дака.

Он вертел в руке свое любимое лезвие. Он всегда так делал, когда злился. Не нервничал – именно злился.

Ему просто не терпелось резать, кромсать, драться и убить кого-нибудь.

Через каждые пару шагов он поглядывал на девушку.

На Моник.

Я сосредоточился на ней.

Почему отец выбрал именно эту женщину, чтобы спрятать трекер? Он мог прицепить его к машине. Или к собаке. Почему она?

Моник даже не осознавала, насколько она была сегодня близка к смерти.

Я уже был готов нажать на курок. Разнести ей, черт возьми, голову, как и монахине, и всем женщинам в церкви, и священнику. Они все могли умереть.

Любой, кто встанет между мной и моей местью за Шанель – сдохнет.

Моник – какая-то часть этой головоломки.

Думать, будто отец просто так надел ей на шею этот кулон – значит вообще его не знать.

Каждый его шаг был продуман до миллиметра. Или проникнут какой-нибудь высшей верой, или понятием о долге. Он не умел по-другому.

Какое место в этом занимает Моник?

При каждом шаге она смотрела на моих людей и прижимала портфель к груди.

Я едва заметно усмехнулся.

Она все еще думает, что должна отдать этим ублюдкам деньги.

Я не знал всех подробностей, в которые она вляпалась. Главное, что я понял – ее отец украл деньги, а эти двое мудаков начали угрожать ей и сестрам проституцией.

К несчастью, я был сыном своего отца.

Даже просто услышав ее историю, я бы не оставил этих гнид в живых. А раз уж я бы не оставил – значит, и отец тем более.

Надеюсь, эти деньги ей помогут. Если я знаю отца, он хотел, чтобы она просто их потратила.

Он бы никогда не помог вернуть этим козлам хоть цент, даже если ее батя и спер их.

Будто услышав мои мысли, Чен понизил голос:

– Думаю, дядя Лео собирается убить этих двоих.

Я почувствовал правду этих слов где-то глубоко, под ребрами.

Я кивнул:

– Это его следующий ход.

Значит, это гонка. Между мной и отцом.

Кто первым прикончит Датча и Сноу?

Моник шла рядом с Даком, нервничая, но не отставала. Взгляд метался – она явно оценивала моих людей и даже меня. Наверняка считала, прикидывала, анализировала.

Я покачал головой.

– Но почему отец выбрал именно ее? Он ведь не знал ее историю, пока она сама не начала рассказывать.

– Может, потому что она красивая?

В этом что-то было.

В этом был смысл. Конечно, Моник была великолепной женщиной. Тут никто бы не стал спорить. А ее бритая голова – делала эту красоту только ярче.

Если бы у нее были волосы, я мог бы не заметить эти миндалевидные глаза, высокие скулы, эти губы – полные, чувственные, будто созданные для поцелуев.

Хватит.

Я отвернулся и только тогда понял, что Чен все это время со мной разговаривал.

– Что?

Он приподнял брови:

– Я говорю, Моник теперь может стать ключом к поискам дяди Лео.

Я засунул руки в карманы. Левой сжал окровавленный кусок ткани.

– Он выбрал ее для какой-то последней миссии.

– Согласен.

Правой рукой я коснулся креста в кармане, но не вытащил его.

– Он хочет, чтобы я видел, что он делает.

– Вот почему он нацепил ей кулон, – кивнул Чен. – Она будет вести нас за ним.

– Это его шоу. А мы в нем зрители.

В глазах Чена промелькнул страх.

– Но он продолжит тут свою тему с семью смертными грехами? В Глори?

– Вряд ли. Думаю, он нашел себе новую миссию.

Следом раздался свист Дака.

В воздухе повис сладкий женский аромат.

Я обернулся.

Моник стояла рядом. Слишком близко. Запах тревожил, путал. А ее бритая голова – будто раздевала ее еще сильнее. Открытая, обнаженная до последней грани. Хотелось протянуть руку и коснуться этой гладкой карей кожи.

Дак жестом пригласил ее сесть.

Она бросила на меня быстрый, тревожный взгляд… и забралась внутрь.

Я повернулся к Даку.

– Что думаешь о ней?

– Она не из нашего мира, – проговорил он, убирая нож. – Ни капли криминала в ее крови.

Я кивнул и забрался в салон, устроившись на ряд позади Мони, хотел понаблюдать за ней.

Может, отец выбрал ее из-за бритой головы? Нет. Бред какой-то.

Но все равно было трудно отвести от нее взгляд. Лысая женщина – редкость, особенно на Востоке Парадайза. Я мог по пальцам пересчитать, сколько лично таких видел.

Странно, но меня цепляла эта нагота. Что-то в ней было… эстетичное. Гладкие линии, мягкая кожа – представлялось, как пальцы скользят по ней.

Я начинал понимать, почему отец пригласил ее пообедать за своим любимым столом.

Она была экзотикой. Загадкой. Глазами ее можно было есть, и не насытиться.

И тут же – вина. За то, что любуюсь ею. За то, что в моем сломанном сердце на миг стало светлее.

Я отвернулся и уставился в окно.

Дело не только в ее красоте. Что еще он задумал?

Отец всю жизнь любил мою мать. Был ей предан до последнего дня. И за все эти годы я никогда не видел, чтобы он хоть раз с желанием посмотрел на другую женщину. Даже после ее смерти – будто ушел в монахи. Замкнулся. Искал утешение только в Боге.