Метод инспектора Авраама - Мишани Дрор - Страница 19

6

К концу рассказа голос пожилой женщины задрожал. Она описала свою мать – как та вылезает из старого автобуса на улице Иерусалима и как проливной дождь хлещет ей в лицо. Иногда в середине предложения женщина замолкала, пытаясь перехватить воздух и выровнять голос, но безуспешно. Может, надеялась, что они решат: она так разволновалась из-за рассказа, а не из-за того, что приходится читать его перед участниками семинара, стоя и вслух.

Зеев не помнил имени этой пожилой женщины, которая, казалось, вот-вот задохнется от волнения. Когда он увидел ее перед началом занятий, первой его мыслью было смыться. В этой комнатушке стояли десять стульев, расставленных по кругу, и она сидела на одном из них. По виду вроде из тех, кто ходит на кружок игры в бридж. Только когда через пару минут после него в комнату вошел мужик, примерно его ровесник, а за ним – две молодые женщины, представившиеся студентками, он решил, что останется.

Ее рассказ, как и ожидалось, завершился смертью старой матери. Как и ожидалось, она села, и на лице ее было теперь успокоение. Аплодисментов не последовало, потому что так было решено с первого занятия. И ни одна рука не поднялась. Все собравшиеся знали, что Михаэль не произнесет ни слова, но все равно уставились на него, сидящего в той своей обычной позе, в какой он всегда слушал, – ссутулившись, уткнув локти в колени, зажав лоб двумя кулаками и спрятав лицо от глаз участников семинара. Все пытались угадать, что он думает, чтобы попасть ему в тон. В комнате стояла тишина, и Михаэль не стал ее прерывать – он даже продлил ее. «Молчание – это важная реакция на рассказ», – сказал он на первом занятии.

– История, конечно, трогательная, но, как мне кажется, текст в яблочко не попал. Он похож на спортивную заметку. – Как и на прошлых встречах, молчание прервал тот мужик, Авнер, ровесник Зеева, который, когда они знакомились, представился журналистом. Уже на первом занятии он взял на себя роль плохого парня и получал удовольствие от дурацких реплик, которые бросал наперекор всем, даже Михаэлю. – Я не верю во внезапную смену чувств, обуявшую героиню в последнюю минуту. Слишком уж как-то механически. На протяжении всего рассказа мать ее злит, и вдруг раз – поворот на сто восемьдесят градусов. Нелогично.

Это была его обычная реакция. Авнер никак не понимал, отчего это люди меняются, и любая перемена в чувствах казалась ему внезапной и механической.

Вот интересно, как бы он объяснил изменения, происходящие в Зееве – то, что с ним творится начиная с прошлой недели? Авни больше, чем когда-либо раньше, терзало сомнение, может ли глубокая внутренняя перемена вообще быть понята. В без четверти восемь он позвонил в секретариат школы и сообщил, что болен, а весь вчерашний день после разговора в дюнах с инспектором Авраамом Авраамом провалялся в постели. Когда после обеда Михаль с Эли вернулись от ее родителей, он лежал в лихорадке. Спал. Может, и бормотал что-то во сне. Ночью Зеев проснулся, налил себе чаю с молоком, уселся в гостиной и стал ждать. Вокруг была тишина – три часа ночи, время, когда любой скрип из другой комнаты громом прокатывается по нервам. Очень постепенно он осознал, что со времени беседы с Авраамом и того дурацкого высказывания прошло больше двенадцати часов, а за ним никто не пришел и, видимо, уже не придет. Он мог бы подготовиться к занятиям, но все же решил пропустить работу. Мысль о ментах, входящих к нему в класс, вызвала оторопь. Он видел в своем воображении, как его в наручниках ведут по школьному двору, и из всех высоких окон на него пялятся учителя и ученики. В пять утра Зеев вернулся в кровать.

Почти весь день он провел в Тель-Авиве. Сходил на исторический английский фильм в кинотеатре «Лев». Был не в силах вернуться домой: по воскресеньям Эли нянчила теща…

Одна из студенток бросилась на защиту пожилой женщины:

– Что вы такое говорите? Ясно, что у нее есть причины для перемен. Она вспоминает то, что случилось в автобусе!

– А она что, не помнила? – возразил Авнер. – И почему вспомнила именно сейчас? Это должно как-то вытекать из текста, разве не так?

Михаэль все еще молчал. И Зеев тоже не произнес ни слова. Он еще ни разу не заговорил на занятиях – и пока что не писал рассказов, а только наблюдал да чирикал разные замечания в своей черной тетради. Ему казалось, что его отмалчивания по поводу рассказов других участников семинара вызывают у них любопытство. Может, и у самого Михаэля, который, когда они после прошлого урока разговорились в машине, ненастойчиво порекомендовал ему прочесть на семинаре что-нибудь из своего творчества. Это было неделю назад. То есть до Офера, его матери, инспектора Авраама и до звонка в полицию о поисках в дюнах. Авни еще не знал, расскажет ли что-нибудь Михаэлю во время их вечерней езды в машине. Они познакомились всего четыре недели назад, но Зеев чувствовал, что между ними возникла молчаливая симпатия. Которая почти всегда является признаком зарождающейся дружбы.

Рассказ пожилой женщины начинался со сцены в больнице, у постели умирающей от рака старухи матери. Из слов дочери было ясно, что отношения у них скверные из-за отчужденности и взаимных обид. Она кипит, когда ей приходится менять памперсы сходившей под себя старой женщины. И вот за минуту до смерти матери дочь вдруг припоминает горькую сцену из своего детства. Мать, беженка из Польши, провожает ее в старом синем автобусе до школы, откуда класс должен отправиться на ежегодную экскурсию. Стоит зима. Автобус набит крикливыми детьми, орущими на своем нынешнем иврите кибуцные и израильские песенки, – сцена, рисующая эпоху и подчеркивающая разницу между мамой с дочкой, между польскими эмигрантками и сабрами [7] – одноклассниками. Мать поднимается в автобус, хотя дочь умоляет ее распрощаться где-нибудь подальше от него. Она настаивает, хочет помочь девочке засунуть рюкзак на полку над креслом. Она тащит большой бидон с борщом, крышка которого завязана веревкой. И этот бидон она тоже пытается запихнуть на полку. Но он падает, а веревка плохо завязана, и густой, красный, кислый борщ выплескивается на сиденье и на застиранную одежку матери, которую дочка крикливо, на ломаном иврите гонит из автобуса: «Уходи отсюда, уходи!» Мать растерянно пробирается к выходу среди хихикающих сабров, бормоча по-польски: «Wybaczmimoją miłość», что означает: «Прости меня, дорогая моя».

На семинаре снова началось обсуждение, довольно скучное.

Зеев знал, что думает руководитель, и ждал.

Михаэль поднял голову и тихо сказал:

– Меня этот рассказ растрогал.

Авни, несколько удивленный формулировкой, попытался заглянуть ему в глаза, чтобы узнать, правда ли это, так ли уж он расчувствовался. Эти зеленые глаза были устремлены на пожилую женщину, пытающуюся восстановить дыхание.

Собравшиеся смолкли, и Михаэль продолжал:

– Я думаю, у вас есть замечательный талант нарисовать сцену несколькими штрихами. Это удача, и я хочу ее подчеркнуть. Вы на двух с половиной страницах нарисовали четыре образа, совершенно достоверных с эмоциональной точки зрения, потому что мать и дочь в прошлом и мать и дочь в настоящем – это не одни и те же персонажи. Так их и следует видеть – как четырех разных людей. Кроме того, вы дали два плана, очень далекие от друг от друга, без указания точного времени действия, просто отметив их знаками – такими, как, например, современная больничная палата или старый автобус. Многие писатели, известные и знаменитые, на такое не способны.

Колкий выпад, будто направленный прямиком в уши Зеева, смягчил его смущение от похвалы, которой Михаэль наградил пожилую женщину. Из всех присутствующих в комнате один Авни мог осознать остроту этой колкости руководителя, который помещал в приложениях к некоторым газетам едкие рецензии на книги писателей, которые были и старше, и известней его, – например, Авраама Б. Иегошуа. Беседуя с ним в машине неделю назад, Зеев рассказал ему, что читает его критические статьи, и Михаэль ответил, что думает с ними покончить.