Метод инспектора Авраама - Мишани Дрор - Страница 20

– Ничего хорошего из них не выходит, одни неприятности и много обиженных людей, – скромно сказал он.

Теперь голос руководителя семинара по-прежнему звучал тихо, хотя тон его изменился.

– Я хочу сказать вам, что, по моему личному мнению, ваш рассказ мог бы стать еще лучше и сильнее, чем сейчас, а он – это важно сказать – и теперь замечательный, если б вы не сделали того, о чем я говорю с самой первой встречи, то есть если б вы не писали литературное произведение. Еще раз повторяю, так кажется мне. А может, найдутся читатели, которые решат иначе. В вашем рассказе присутствует живая боль, и мне лично кажется: когда боль становится настолько сильной, что ее не вынести, вы бежите от нее в литературу. В так называемую литературу – иными словами, в аналогии и символы. А в жизни нет аналогий и нет символов, типа дождя, хлещущего в лицо матери, или минуты в конце, когда дочь закрывает глаза матери и говорит ей: «Прости меня, дорогая моя» по-польски, иначе говоря, повторяет слова, которые мать сказала ей в автобусе.

В этом крылось глубокое противоречие, которое Зееву трудно было переварить, – противоречие между провокационным выпадом Михаэля Розена и мягкостью и прочувствованностью его речи. Борода руководителя была растрепана, не прибрана, глаза – красными. Когда они на прошлой неделе сидели рядом в машине, от его черной футболки остро пахло сигаретным дымом и потом, а может, и алкоголем. Авни попробовал представить себе квартиру Михаэля, его рабочую комнату. Переполненные окурками пепельницы, кипы книг и полупустые винные бутылки на письменном столе. Розен не пригласит его после этой совместной поездки к себе вечером в квартиру. Но это может произойти в одну из недель, оставшихся до окончания семинара.

Михаэль не спускал мягкого утешающего взгляда с лица пожилой женщины.

– Вам захотелось придать этому рассказу гармоничный финал, и поэтому вы закончили его тем, что дочь повторила слова матери, – продолжал он. – Но, по моим понятиям, конец должен быть другим. В нем нет истинного примирения. Если б примирение состоялось, он не был бы написан. И я думаю, что вам хотелось гармоничного финала, потому что всем нам кажется, что настоящая красота в искусстве заключена в гармонии, а возмущение нелитературно. Но, с моей точки зрения, неважно, что такое литература. Уже на первой встрече я сказал вам, что не могу и не хочу помогать вам писать литературу. Я хочу научить вас писать.

– А что плохого в том, чтобы писать литературу? – спросила одна из студенток. – «Просто так» писать умеет каждый.

– Ничего плохого в этом нет, Эйнат. Это лишь значит, что ты используешь слова и стереотипы кого-то другого. Девочка в автобусе не видела дождя, заливающего лицо ее матери, и я совершенно уверен, что женщина, сидящая возле матери в больнице, не попросила у нее прощения, когда та умерла. Она испугалась. Испытала шок. Смерть – вещь не гармоничная. Это вещь пугающая. А как мне кажется, пугающая вещь – это вещь, которую интересно описать. И я не соглашусь, что писать умеют все. Вспомните, что я зачитал вам на первом занятии, – отрывок из письма Кафки.

Розен закрыл глаза и произнес по памяти:

– «Если книга, которую мы читаем, не ошарашит нас, как оплеуха по голове, зачем же ее читать? Нам нужны книги, бьющие в нас, как катастрофа; книги, вызывающие страдание, как смерть человека, которого мы любили больше себя самого, пробуждающие ощущение, что нас на веки вечные изгнали в темный лес; книги, как самоубийство; книга должна быть топором, прорубающим брешь в замерзшем озере». Обратите внимание: Кафка говорит не о литературе, а о книгах.

Михаэль обвел взглядом слушателей и остановился на Зееве. Может, он увидел то, чего Авни сам еще не знал, – что это момент, когда внутри него родилось творчество? А может быть, это случилось чуть позже, во время их поездки в машине, когда разговоры стали более близкими и интимными, и Зеев почувствовал, что Михаэль Розен пытается что-то ему сказать… Будто уже знает.

Пожилая женщина, которая, видимо, была когда-то той девочкой, что выгнала свою мать из автобуса, после прочтения рассказа пришла в себя и осмелилась возразить Михаэлю. Ей не удалось открыться его словам.

– Это тема, которую вы просили развить. Раскаяние, – сказала она.

– Верно, раскаяние. Но кто же сказал, что в раскаянии есть примирение, или согласие, или красота? Совсем наоборот, лично я вижу в раскаянии душевный надлом, и боль, и ненависть. В рассказе Шофмана [8] было раскаяние, но там не было примирения, и не было ничего от литературы. А было одно лишь смятение и горечь. – Розен порылся в своем рюкзаке и достал из него синий томик с потрепанным корешком. – Что в этом рассказе имеется, так это насмешка над литературой… Вы помните… рассказчик злится на снег, вернее, на литературное изображение снега, из-за которого он сделался отцом, хотя вовсе не хотел этого, не хотел детей. Читаю: «И из-за чего я попал в капкан? Что сбило меня с толку? Любовь? Большая любовь? Весьма сомнительно. Больше, чем сама любовь, привели к этому все те хитрые штучки, что ее окружают, а иными словами, литература – облака, ветер, снег… да-да, снег, снег, который запудрил мне мозги!» У этого рассказа нет гармоничного конца. Герой раскаивается в том, что привел в мир детей и приговорен прожить свою жизнь с этим раскаянием и с этой горечью.

Пожилая женщина не была способна оценить блестящую речь Михаэля.

– Но я думаю, что у нас с ней действительно произошло примирение, в самом конце, – сказала она.

Розен задержался в классе – видимо, беседовал со студенткой, которая подошла к нему после занятий. Зеев дожидался его во дворе музея. Настал вечер, и в Камерный театр и Оперу потекли солидные пары.

Михаэль, вышедший через несколько минут с молоденькой студенткой, заметил Зеева.

– Меня ждете? – спросил он.

– До встречи на будущей неделе, – попрощалась студентка.

Руководитель семинара закурил сигарету, которую достал из скомканной пачки.

– Я подумал, что вам, конечно, захочется, чтобы я подбросил вас до дома, – сказал ему Авни.

Они стояли друг напротив друга на ступеньках, ведущих в библиотеку Бейт-Ариэла. Михаэль был высок, его покрасневшие глаза блестели.

– А, спасибо, – сказал он. – Но я к приятельнице.

Однако Зеев быстро среагировал на эту новость:

– Неважно. Я подброшу вас, куда скажете.

– Это совсем в другую сторону, она живет в Яд Элиягу.

Когда на прошлой неделе Авни дождался Розена и предложил подвезти его, он рассказал ему, что живет в северном Тель-Авиве, неподалеку от его квартиры, в северной части Бен-Егуды, на улице, где они и вправду жили до рождения Эли.

– Да ну, чепуха, – сказал Зеев, – сделать крюк нетрудно.

Они пошли к стоянке, где была его старенькая «Даятцу». Михаэль шагал, как хозяин города, и Авни казалось, что он смотрит на огни светофоров и на уличные рекламы, как ребенок, увидевший их впервые. Только ради этой поездки он утром попросил Михаль оставить ему машину, подбросил ее до школы и отправился в Тель-Авив на ней, а не на мотороллере. На сиденье возле водителя и на резиновом коврике перед ним валялись книжки и диски – Зеев убрал их и извинился за беспорядок.

– Вау! – сказал Михаэль. – Да у вас тут передвижная библиотека!

Когда Авни завел мотор, в машине раздалась музыка – струнный квартет Шостаковича. Он вытащил диск из проигрывателя и сказал как будто бы про себя:

– Сейчас не то настроение.

По радио передавали восьмичасовые новости. Креслице Эли Зеев оставил на заднем сиденье. Михаэль заметил его еще в прошлый раз и спросил, сколько у него детей и сколько им лет.

– Один, – ответил тогда Авни. – Почти год, а я все никак не привыкну.

Зеев спросил, как лучше ехать в Яд Элиягу, и они повернули налево, на Эвэн Гвироль, после чего поехали по Иегуда Галеви.

– Сложное занятие, да? Она ничего не поняла из того, что вы говорили, – сказал Авни, и его пассажир удивленно взглянул на него.