Улей - Фрейм Соня - Страница 72

Данила обозначил в навигаторе маршрут до аэропорта Штутгарта, затем включил радио. Из колонок понесся бодрящий рэп, которому хотелось кивать в такт, да и строчки ложились на его настроение:

– У-уху-у! – заорал он, высунувшись в окно. – Эй, чувак! Слышал? Я вообще не парюсь! Я сейчас просто на позитиве…

Вдруг слова застряли в горле.

Данила притормозил, вглядываясь в человека, который стоял на ночной улице. Это уже само по себе было странно: посреди ночи прохожий торчит на одном месте.

Чуть ли не вывалившись наполовину из автомобиля, Данила присмотрелся.

Он не мог не узнать этого бородача в клетчатой рубашке, походившего на чокнутого лесоруба. Тот жил как раз в этом районе и был первым, к кому его потащила Рут, когда они только познакомились. Мужик обитал в фургоне, который виднелся на другой стороне улицы.

Данила затормозил окончательно, неотрывно следя за давним знакомым.

Мужчина продолжал стоять, слегка запрокинув голову, и казалось, что он высматривает что-то в небе, но его глаза были затянуты мутной белой пеленой. У Хаблова все внутри похолодело. Мысли против воли вернулись к недавним событиям.

Для чего ей было столько крови? Зачем?

К ритуалу омоложения это вообще никак не относилось.

Господа велели оставить кровь на Перекрестке. Был ли это дар им или же часть еще какого-то обряда, о котором ведьма ему ничего не сказала?

Внезапно рот мужчины раскрылся, и по округе разнесся низкий утробный звук, похожий на горловое пение. Звук становился все громче, а человек упал на колени, как если бы что-то согнуло его изнутри. Изо рта показался длинный тонкий хобот белого цвета, который словно зажил собственной жизнью. Он выползал все дальше и дальше, как живой. Интуиция Данилы вопила что есть мочи: «Дави на газ и вали!», но он не мог перестать смотреть.

С болезненным запозданием до него доходило. Однажды Кларисса вывела его на Перекресток и показала что-то белое и жуткое… Оно сидело на статуе Стража и смотрело на них сверху, выжидая.

Оса. Потусторонний падальщик, которого Господа изолировали от своих миров как могли. Ведь эта тварь способна сожрать что угодно, даже самих богов… Кларисса любовно называла Ос санитарами.

«Если хочешь быстро избавиться от врагов, впусти в себя Осу. Ты медиум и можешь ее контролировать и использовать как оружие абсолютной зачистки».

Мужчина застыл в странной позе, оттопырив вверх копчик и упершись руками в тротуар. Белый хобот шевелился и вздрагивал, быстро надуваясь изнутри. На конце образовался здоровый шар, внутри которого что-то отчаянно трепыхалось, норовя продавить эластичные стенки.

А потом – БАМ! – и шар разнесся на куски. Какие-то части прилипли к лобовому стеклу автомобиля, и капли белой гадости стекали даже по лицу Данилы.

Напротив мужчины на земле извивалась длинная белая тварь, похожая на огромное насекомое с вытянутой задницей. Впервые Данила видел это вблизи.

Тело носителя покачивалось как пьяное, потом мужик плашмя упал на землю и больше не шевелился.

Любоваться больше не хотелось. Хаблов вдарил по газам и с визгом уехал.

Медиумы – не люди.

Медиумы – врата.

Единственная лазейка, позволяющая обойти Стража меж мирами. Боги не могут управлять им, хотя, согласно древним легендам, они его создали. Но он никогда не был их слугой и стал объективным гарантом вечной защиты.

Что же Господа решили сделать?

Ответ был понятен Даниле интуитивно.

Люди принесли им слишком много проблем.

Господа решили устроить террористический акт и в наказание за людскую наглость подсунули бомбу. Пришла пора вычистить человечество, как грязную миску, посредством пятидесяти неинициированных медиумов, чью кровь для них собрали Рут и Данила.

А он тут в Испанию собрался…

Винсент спал недолго, и это был даже не сон. Он просто провалился в забытье, крепко прижав к себе Рут. Она пахла чем-то безымянным, но в то же время безумно знакомым. В ней жил покой. Иногда в полусне ему вдруг начинало казаться, что он снова в той жуткой белой палате, где дверь сливается со стеной, а окон нет и в помине. Тогда его руки рефлекторно сжимались. Но потом сознание возвращало его во мрак штаб-квартиры «Невидимой армии», хватка слабела, а Рут вздрагивала. В итоге оба одновременно проснулись.

– Почему ты постоянно пытаешься сломать мне ребра? – тихо спросила она, поворачиваясь к нему.

– От страха, – честно ответил Винсент, не открывая глаз. – Когда я боюсь, всегда пытаюсь что-нибудь сломать.

– Не надо. Мне будет больно.

– Извини.

– Но если будет очень страшно – ломай.

Его губы дрогнули в еле заметной улыбке. Пальцы Рут пробежались по его лицу, отвели назад непослушные волосы. Винсент все еще не открывал глаз.

– Ты тревожный человек, – доносились до него ее слова. – В тебе постоянно воет сирена. Я ее слышу.

– М-м-м…

– Выключи уже ее. Хуже не будет. Может, даже наоборот.

Ее губы коснулись его лба, висков, ласково провели по его губам. Он ответил ей немного на автомате, но его рассудок продолжал вспыхивать болезненным, нервным возбуждением.

Было странно ее целовать. Он даже не помнил, когда в последний раз это делал. Винсент никогда ни в ком не нуждался. У него не было отношений. Он даже не знал, как можно любить кого-то. Рут парадоксально вросла под его кожу в момент смерти, но, вернувшись в жизнь, он, надо признаться, не очень понимал, что с ней делать. Да, она была нужна ему, но это же надо как-то выражать?

Кажется, она поняла его замороженность и сама пыталась подарить тепло, которое было ему едва знакомо.

– Я не человек, а пожарная тревога, даже когда кажусь спокойным, – сказал Винсент. – Не умею жить без страха. Это он заставляет меня совершать отчаянные поступки, и люди принимают страх за смелость.

– Чего ты так боишься? – прошептала она, и он наконец-то открыл глаза, видя в слабом сером рассвете ее взволнованное лицо. – Кто за тобой бежит, Винсент?

– Несчастье.

Странный ответ.

Они впервые говорили, узнавая друг друга, потому что у них было на это время. Хотя момент выдался не очень романтичный. Оба жались на продавленном диване в грязной полупустой квартире. Рядом на кушетке сопел заложенным носом простуженный Саид, с кухни доносилась слабая жизнедеятельность Фидель. Но здесь им удалось обрести приют. Они больше ни от кого не бежали и никому не служили.

– И с каких пор несчастье за тобой охотится?

– С детства. Но я не дал себя догнать. Я быстро бегаю. Однако, обернувшись, всегда вижу его лик. Иногда несчастье приобретает черты моей матери. Иногда оно как эта комната, где мерцают мониторы компьютеров, и я живу в каждом из них и при этом нигде. Но бывают дни, когда думаю, что несчастье не позади, а внутри меня. И я борюсь с ним как могу, совершаю безумства. Несчастье – я сам.

Он слегка хихикнул, поражаясь тому, как странно звучат его слова. Винсент еще никогда не описывал вслух то, что чувствует. Все знали его уверенность, интеллект и хладнокровие. Но на самом деле он прятал за ними страхи. Да он был полон ими, как трухлявое дерево – червями.

Рут слушала его так внимательно, что казалось, будто она пробралась в то невидимое измерение его мыслей, которое он и сам не очень-то понимал. Перед ней проступала его настоящая личность. Винсент не искал тепла и не дарил его сам. Жил внутри стен своего одиночества, в которое его загнала жизнь, и свыкся с ним. Даже на Рут и ее ласку он реагировал словно из-под толщи воды: запоздало и часто невпопад.