Битва свадеб - Тэлли Лиз - Страница 52

И хоть Мелани заранее знала, что он ей скажет, под ногами вдруг словно разверзлась пропасть, в которую она рухнула. По щекам потекли слезы.

– Спасибо, что пытались спасти ее, – тихо проговорила Мелани.

Врач протянул руки и взял другую ее ладонь двумя своими, большими, теплыми и мягкими, слегка пожав. От исполненного доброты жеста сердце только еще сильнее сжалось. Однако рядом со страшным горем своей очереди дожидалось и другое чувство – гнев. Глубокий, пылающий, не желающий униматься.

Почему из всех родных Хиллари Мелани сидит здесь одна?! Их мать-ехидна удалилась – из-за Теннисон. Да, понять можно: та при всех разоблачила отца. Однако она не заставляла его сниматься в том порно. Энн тогда сделала вид, что ничего не произошло, и никогда больше не позволяла им обсуждать случившееся. Она и отца заставила солгать перед больничным начальством, изо всех сил подавляя неудобную правду, чтобы никто не подумал, будто кто-то из их семьи мог однажды совершить ошибку.

Так же мать поступала и с Хиллари, помогая ей скрывать свою проблему, замалчивать ее и тем самым мешая победить булимию и анорексию. Когда Хиллари согласилась на лечение, Энн тоже не желала, чтобы о нем говорилось вслух, словно это какой-то позор, словно болезнь сестры не объясняется постоянным давлением на нее из-за несоответствия идеалам матери. Никто не должен знать, как Энн Бревард едва не допустила, чтобы ее старшая дочь уморила себя голодом. Или как далека от совершенства младшая. Мать считала своей обязанностью следить за всяким ее шагом, чуть ли не под микроскопом изучая каждое ее платье, каждый поступок, каждую ошибку, словно Мелани была последней надеждой доказать превосходство их семьи над всеми остальными.

И потому – да, ярость внутри так и вскипала.

Не говоря уже о том, что Кит сейчас нежился на пляже с Шарлоттой. А дети, видимо, по пути в больницу решили заехать в долбаный «Старбакс»!

И вот Мелани сидит здесь одна, выслушивая известие о смерти сестры в обществе Теннисон и незнакомого мужчины. Чем она такое заслужила?! Почему она одна принимает на себя первый, самый болезненный удар?!

Мелани вырвала руки из ладоней Теннисон и доктора Уильямса. Глубоко вдохнула и с шумом выпустила воздух. Потом поднялась.

– Ладно, я в порядке. Что мне нужно делать дальше?

Врач, не ожидавший, что она так быстро оправится, заморгал.

– Я, э-э, поговорю с э-э…

– Мел, – прервала его Теннисон, тоже вставая и привлекая ее внимание.

Ну конечно, что еще она умеет лучше этого? Однако, взглянув на старую подругу, Мелани смягчилась. По щекам у той текли слезы, нос покраснел. Теннисон нетвердо держалась на ногах и ничем не походила сейчас на женщину, которой любые преграды нипочем.

– Ты точно в порядке? – спросила она.

Мелани утерла ладонью мокрое лицо, как будто хотела уничтожить любые свидетельства своей слабости.

– Конечно. Все нормально. Мне просто нужно сделать несколько звонков.

И шагнула в подтверждение своих слов к окну, за которым царила чернильная тьма и виднелась почти пустая парковка.

– Следует, наверное, позвонить бывшему мужу Хиллари, Кайлу, – проговорила Мелани своему отражению в стекле. – Сама не знаю зачем, правда, он показал себя законченным подлецом. Потом в похоронное бюро, обо всем договориться… Свидетельство о смерти уже готово? Его ведь, кажется, должен подписать кто-то из родных? Я могу, раз никого больше тут нет.

Она была на грани. Еще немного – и сорвется. В припадок ярости. Вспышку гнева. И не сможет остановиться. Мелани словно зависла в воде над илистым дном, пытаясь не коснуться его ногами. Нужно как-то оставаться на плаву, барахтаться, отбросив эмоции, – иначе увязнешь и захлебнешься.

– Я… я узнаю насчет свидетельства, миссис Лейтон.

Мелани увидела в отражении, как доктор Уильямс встает и оглядывается на Теннисон, будто та могла подсказать ему, что делать дальше. Разве он не видел раньше такой реакции на горе? Или в медицинском не учат, как вести себя с дисфункциональными, привыкшими подавлять свои чувства сорокашестилетними женщинами, чья единственная защитная реакция – действовать, не позволяя себе раскисать?

Теннисон провела пальцем под ресницами и шмыгнула носом.

– Я побуду здесь с ней.

Врач кивнул.

– Еще раз примите мои соболезнования, миссис Лейтон. Мне очень жаль.

– Спасибо, – ответила Мелани. – Мне тоже. Очень, очень жаль…

Он вышел. Теннисон осталась стоять за спиной. Наконец Мелани отвернулась от окна.

– Что?

– Ничего.

– Ты можешь идти, в общем-то. Я справлюсь одна.

Теннисон мягко улыбнулась.

– Ну еще бы…

– Я действительно справлюсь. Бывало и хуже. Когда папа застрелился, всем тоже пришлось заниматься мне. Это было ужасно. Поменять ковер, иметь дело с коронером, а потом со следствием… Здесь все будет проще. То есть они, конечно, оба себя убили, но тут хоть осложнений ждать не приходится, верно? Так что можешь забирать своего красавчика и ехать домой.

– Могу, но не стану.

– Кстати, он действительно чертовски привлекателен, – заметила Мелани.

– Да, что есть, то есть. Однако сейчас я не за него волнуюсь. Он крепкий парень, и ждать ему не привыкать.

Значит, Теннисон остается из-за нее, Мелани. Боится, что она слетит с катушек или что-то в этом роде. Да разве непонятно, что она просто не может позволить себе такую роскошь? Пара подобающих случаю слезинок? Да. Истерика? Ни в коем случае.

Теннисон шагнула к подруге и остановилась, не зная, что делать дальше.

– Как хочешь, – проговорила Мелани, доставая телефон и набирая номер матери.

Гудки. Еще гудки. Звонок переключился на голосовую почту. Повесив трубку, Мелани увидела сообщение от Эммы – та действительно заехала в «Старбакс» и спрашивала, не привезти ли матери обезжиренный ванильный латте. Напечатав «нет, спасибо», она сунула телефон обратно в карман.

– Кофе из «Старбакса» не хочешь? Эмма как раз там.

– Нет.

Мелани чувствовала, что внутри поднимается клокочущая магма. Так ведь та красная штука называется? Да, лава – это когда она уже извергается. Словно лежавший на душе камень плавился, и поток вот-вот мог хлынуть во все стороны. Мелани глубоко вдохнула, потом еще и еще. Надо держать себя в руках. Нельзя распускаться.

– Все хорошо. Все хорошо…

Теннисон прищурилась.

– Прекрати.

– Что?

– Давай же, приди в себя!

Мелани будто очнулась и обвела взглядом помещение, вспомнив, что они здесь не одни. Мать с сыном, прижавшиеся друг к другу в своем углу, смотрели на нее с жалостью. Они наверняка понимали, что к чему, – врачи день и ночь заходили сюда, в эту ужасную комнату, к родственникам, держа в руках чужие судьбы. Наверняка эти двое видели уже не одно лицо с выражением «сожалеем о вашей утрате». Что-то в их взглядах, в похожем на амебу пятне от кофе на зеленом полу, в кошмарных пейзажах на стенах, рядом с растениями в горшках, так похожих на пациентов там, за двойными дверями, тоже едва цепляющихся за жизнь, вдруг взбесило Мелани. Ей захотелось все здесь разнести – выбросить вон потертую мебель, повыдергивать растения, сорвать уродливые картины. Взять и разгромить. В голове появилась картинка, как этакая Годзилла в человеческом обличье крушит и ломает все вокруг. Мелани невольно хихикнула и указала носком своей элегантной туфельки на пятно.

– Как думаешь, на что похоже?

Теннисон бросила взгляд вниз.

– Понятия не имею. На Иисуса?

Ответ еще больше рассмешил Мелани.

– Ты же не знаешь, как он выглядит!

– А ты знаешь? – вздернула бровь Теннисон.

Господи, у нее даже брови красивые! Такое вообще бывает?

– Я ближе тебя к Богу.

– Потому что ходишь в церковь? Ладно, как скажешь, – улыбнулась сквозь слезы подруга. Затем подалась ближе. – Хочешь покурить?

– Здесь?

Мелани бросила взгляд на табличку «Не курить» у раскрытых двойных дверей, ведущих в коридор. Да, сигарета сейчас была бы в самый раз… Скорее даже, отчаянно необходима.