Игра титанов: Вознесение на Небеса (ЛП) - Райли Хейзел - Страница 61

Краем глаза вижу, как пальцы Ареса судорожно сжимают телефон. Руки немного дрожат, но через несколько секунд он берёт себя в руки.

Грохот грома заставляет меня вздрогнуть, а Лиама — издать придушенный писк. Следом — ещё мощнее; люстра метрах в трёх от нас вздрагивает. Лампочка гаснет на секунду — и снова загорается.

— Ненавижу такую погоду, — бурчит Посейдон. — Скучаю по Стэнфорду и Калифорнии.

Новый гром, новый всполох — и все лампы гаснут. Библиотека погружается в темноту; свет — только от мониторов. Шёпот растёт и быстро превращается в суматошный гул.

Ослепительный луч фонарика телефона бьёт мне в глаза — я жмурюсь.

— Герм!

— Ой, я тебе в глаза? — Он отводит луч и заливает соседний стол. Хайдес с Аполлоном закрывают лица, показывая, что их слепит. Гермес в ответ хихикает и водит лучом, чтобы «танцевал» у них по щекам.

— Уважаемые студенты, — женский голос взрывается в динамики, — из-за грозы по зданию произошёл блэкаут. Мы работаем над восстановлением, но непогода вызвала перебои по всему району. Просим возвращаться в общежития и не выходить без необходимости. Спасибо.

Раздаётся грохот двигаемых стульев и шаги — все исполняют распоряжение. Мы тоже. Лиам рассказывает, как в его хомяка ударила молния, а Гермес поддакивает с изрядным драматизмом. Кажется, зверька звали «Фасолька», он был белый.

Мы светим себе фонариками телефонов. Зевс и Аполлон первыми торопятся к выходу, за ними — Афина и Афродита.

Хайдес оказывается рядом в ту же секунду:

— Не шуми и ничего не говори.

У меня нет времени ни удивиться, ни спросить. Его руки обхватывают меня за талию и рывком утаскивают в сторону — в пустой проход между двумя рядами стеллажей. Движение такое быстрое, что идущие сзади проходят мимо, даже не заметив.

Лиам, Посейдон, Гермес и Арес — последние. Хайдес приглушил свет экрана, чтобы они не обернулись на вспышку.

— Что ты делаешь? — шепчу, лишь убедившись, что они далеко.

Хайдес кладёт телефон на деревянную полку экраном вверх — единственный источник света. Где-то ходит заведующая библиотекой, и яркий фонарь выдал бы нас.

— Мне нужно задать тебе вопрос, Хейвен, — в голосе легкая досада, приправленная нежностью.

— Какой?

Он замыкает меня между собой и полкой. Поднимает руку и цепляет ладонь за верхний ряд над моей шеей:

— Сообщаю, что утром я заметил, как ты проверяла, занят ли я книжкой, и ускользнула с телефоном в заднем кармане. Ты нашла способ связаться с Дионисом?

Я вздыхаю. От него ничего не спрятать. Или это я дурында.

— Да. Я позвонила ему и попросила встретиться.

Хайдес молчит. Ждёт, что я добавлю?

— Ты злишься, потому что я сделала это не вместе с тобой?

Контуры его лица проступают чётче — глаза привыкают к темноте. Лоб хмурится:

— Я не злюсь на тебя. Я просто хочу быть включён в каждый шаг этой истории. Потому что это моя вина, что ты в неё угодила.

Я нервно усмехаюсь:

— Это не твоя вина. Я сама упрямилась — хотела играть с вами… с тобой. Не смогла держаться подальше. И теперь принимаю последствия.

Он изучает меня пару секунд, потом мягко берёт прядь моих волос и проводит по ней пальцами:

— Принять последствия — не значит разгребать всё в одиночку. И ты не могла знать, насколько безумен мой отец. Я и сам не представлял, что он зайдёт так далеко.

— Прости, но я всё равно буду думать, что виновата.

— А я всё равно буду говорить, что это не так.

Я улыбаюсь — он отвечает.

— Если бы я выбрала Стэнфорд, а не Йель, может, всё сложилось бы иначе.

Его лицо мгновенно каменеет. Я касаюсь его руки — молчаливое «эй», но он не отвечает. Отпускает мои волосы и прикусывает губу, утонув в мыслях, к которым меня ещё не подпускает.

— Стэнфорд и Йель всегда были твоими главными выборами? В каком возрасте решила поступать именно туда?

Не понимаю, к чему он.

— Кажется, лет в тринадцать. Ньют всегда топил за Йель и делал всё, чтобы затащить меня учиться с ним. Однажды купил две белые футболки и синим несмываемым маркером нарисовал на них «Y» Йеля. — От воспоминания сводит грудь.

— Хейвен… ты осознаёшь, что твои два топ-выбора — те же самые школы, где учимся мы и мои кузены? — Стоит ему это произнести — и меня накрывает. — Не кажется ли тебе странноватым совпадением?

Ещё как.

— И разве не ещё страннее, что я выбрала именно ту, где дети Кроноса Лайвли? Вместо той, где его племянники, которых он, между прочим, терпеть не может?

Хайдес сжимает челюсть и кивает:

— Кто-то ему сказал. Вопрос — кто: твой отец или Ньют?

Лёд растекается по венам. Друзей в старшей школе у меня почти не было — так, поверхностные знакомые: поесть вместе, поболтать у шкафчиков. Отец и Ньют всегда были единственными, кто знал меня. Знал мои мечты и желания. Каждое моё движение.

— Невозможно, — выдыхаю наконец. — Невозможно, чтобы кто-то из них меня предал.

— Это могло быть не специально, — пробует он. И, заметив мой надвигающийся срыв, берёт моё лицо ладонями и заставляет смотреть в глаза: — Хейвен, эй. Причин может быть много. И такие, где ни отец, ни Ньют не при делах. Ты бы удивилась связям Кроноса. Единственное, что мы можем — дать шанс Дионису. Пока.

Я киваю. Мысль о том, что семья меня предала, невыносима. Прежде чем я успеваю утонуть в панике, гром рвёт воздух и разносит в щепки мои клетки-мысли.

Я возвращаюсь в настоящее. Возвращаюсь к Хайдесу. Но одной ногой — всё ещё в завтрашнем дне.

— Раз с вопросами покончено, перейдём к чему-то приятнее… — шепчет он, вплетая пальцы в мои распущенные волосы. — Может, поцелуй, Persefóni mou?

В голове пустеет — остаются только его губы.

— Да.

Хайдес наклоняется и проводит губами по моей щеке; касается подбородка и замирает у уголка рта. Отстраняется на миллиметр:

— Урок греческого № 2: naí значит «да».

Я сглатываю.

— Thes éna filí, Persefóni mou? Хочешь поцелуй, моя Персефона? — горячее дыхание щекочет кожу, и меня пробирает дрожь.

Он, наверное, думает, что я забыла его уроки. Отчасти — да. Но если есть что-то, кроме «я тебя люблю», что я не забыла, — так это как просить поцелуй:

— Fílisé me, Ádis mou.

Глухой звук срывается у него из горла и прорывается наружу хрипловатым стоном. Он кладёт ладонь на мой затылок, поворачивает мою голову и прижимает нас плотнее, целуя. Не ждёт ни секунды, чтобы ворваться языком и закрутиться с моим — быстро, жадно.

Мне сразу не хватает воздуха, и я отрываюсь ровно настолько, чтобы вдохнуть.

— Знаешь, о чём я иногда думаю? — спрашивает он.

Сердце долбит болезненным ритмом:

— О чём?

— Что будто знаю тебя всю жизнь. Не могу объяснить, Хейвен, но такое чувство, что мы уже встречались.

Я улыбаюсь краешком губ и прикасаюсь к нему лёгким целомудренным поцелуем.

Хайдес раскрывает рот, чтобы продолжить, — но новый гром сотрясает нашу тишину. Я подскакиваю, сердце спотыкается. Наверное, у меня испуганное лицо, потому что он серьёзнеет и вглядывается внимательно:

— Ты боишься гроз?

— Нет, — вздыхаю. — То есть… мне они не нравятся. Терпеть не могу. Впервые мне стало страшно, когда я была маленькой. Помню, как прибежала к Ньюту в кровать — отец ночами брал подработки. Брат придумал игру, чтобы отвлечь меня. По очереди называть что-то, что пугает больше, чем гроза за окном. Сказал, что так мы справимся вместе. Я почти сразу уснула. И с тех пор, как только гремело, Ньют вставал и приходил ко мне. Мы играли, пока я не вырубалась. Он никогда не засыпал раньше меня. А теперь… — вижу Ньюта в больничной постели, в коме, и зажмуриваюсь, — …теперь гроза напоминает мне о нём.

Хайдес слушает молча, на лице смесь печали и злости. Ничего не говоря, он забирает телефон и засовывает мне в задний карман джинсов. Потом протягивает руку:

— Пойдём со мной.

Я открываю рот.

— Без вопросов, если сможешь.

Я хватаю его за руку и позволяю вывести меня из библиотеки. Коридоры тёмные, тишина — только стук наших шагов по полу.