Любовь и пряный латте - Уилсон Мисти - Страница 40

– Могла бы так сильно и не удивляться. Почему-то я уверен, что ты помнишь то время, когда я был тем еще чудиком и ничего, кроме теста и печки, меня не интересовало.

– Вообще да, было дело, – говорю я. Он и правда тогда жить без духовки не мог. – Но одно дело – печь что-то для себя, и совсем другое – печь печенье для настоящих покупателей!

Я вспоминаю последний месяц: как я заказывала печенье в кофейне, как Купер приносил его мне, как я восторгалась десертами в его присутствии.

– Почему ты раньше мне не сказал? – спрашиваю я.

– Наверное, потому, что мне нравилась твоя искренняя реакция. Мне было приятно, что кому-то так нравятся эти печенья, и этот человек не знает, кто их испек. – Купер пожимает плечами. – И мне было приятно, что ты хвалишь их не из вежливости.

– Поверь мне, никто не будет хвалить твое печенье из одной только вежливости.

В свете костра я вижу, что Купер покраснел.

– Спасибо.

– Это многое объясняет. – Например, то, почему он пришел в такой восторг при виде Ферн. Или то, что Слоана назвала его «нашим маленьким пекарем». – А Слоана ведь ни слова мне не сказала. Вот же вредина!

Купер смеется.

– Она, наверное, подумала, что ты знаешь. Все здесь знают. Даже не верится, что ты прожила тут целый месяц и ни о чем не догадалась.

– Будем честны, я не настолько наблюдательна.

Я поворачиваюсь к нему.

– И это правда круто, что ты не бросил свое увлечение, – говорю я и невольно задаюсь вопросом: каково это – любить свое хобби настолько, чтобы преуспеть в нем так же, как Купер в кондитерском деле.

И иметь достаточно времени на то, чтобы отточить навыки.

– Мне это очень нравится, – просто отвечает он. – Я очень надеюсь после школы поступить в ИКИ.

– Куда, прости? – удивленно переспрашиваю я.

– В Институт кулинарного искусства. Это в Нью-Йорке, может, слышала. Я очень хочу когда-нибудь открыть свою пекарню.

– Ого…

У меня в голове проносится сразу тысяча мыслей, первая из которых: «Купер собирается переехать в Нью-Йорк…», а вторую я произношу вслух:

– То есть, ты планируешь заняться этим… всерьез?

– Да. – Он склоняет голову набок. – Ты так говоришь, как будто это что-то плохое.

– Нет. Просто кулинария – это скорее хобби, разве нет? Вряд ли на этом можно построить настоящую карьеру.

– Скажи это каким-нибудь «Данкин Донатс», – отвечает он и поворачивается обратно к костру.

– Да, конечно, некоторым везет в этом деле. Но нет никакой гарантии, что именно ты окажешься в числе счастливчиков. Ты знаешь, что большая часть малых бизнесов прогорает в первые пять лет существования?

Купер качает головой и вновь переводит взгляд на меня.

– Послушай, я точно знаю, что не хочу провести остаток жизни, занимаясь тем, что мне совсем не по душе. Я хочу делать то, что искренне люблю. Гарантий тебе никогда никто не даст, ни на одном карьерном пути, так что я вполне могу попытаться осуществить свою мечту.

Я медленно киваю, а сама пытаюсь понять, как можно с такой небрежностью относиться к собственному будущему, как можно просто верить, будто все будет хорошо – тем более когда мечты далеки от какой-либо практичности.

Неужели Купер совсем не боится неудачи?

– Ладно, – говорит он и поднимается с места. – Хорошего вечера. Уверен, мы еще увидимся сегодня.

– Стой! – Не успев подумать, я хватаю его за руку. Он смотрит сначала на мои пальцы, обхватившие его запястье, а потом переводит взгляд на меня. – Извини. Я не хотела тебя расстроить. Мне не стоило лезть в твои планы на будущее.

– Я не расстроился.

Он пожимает мою руку и уходит, напоследок улыбнувшись слабой, неестественной улыбкой.

Очевидно, он соврал, и, глядя, как он идет обратно к своим друзьям, я чувствую в груди холодную пульсирующую боль.

Отлично, Эллис, у тебя прекрасно выходит вести себя по-свински и все портить.

Я ставлю тарелку со сладостями на скамейку, аппетита у меня нет совершенно. По ту сторону костра к Куперу подходит Хлоя. Она что-то говорит ему, и он смеется. Она кладет голову ему на плечо.

Ну вот, еще и это. Я больше не могу тут оставаться.

Я вытаскиваю телефон и пишу Слоане, что пойду домой. Встав, я замечаю, что Купер смотрит в мою сторону. Я опускаю голову и избавляю всех от своего присутствия.

В одиночестве я, вся продрогшая, возвращаюсь домой, поднимаюсь на чердак и переодеваюсь в пижаму. Смываю макияж, залезаю в кровать и следующие полчаса сижу в телефоне: лайкаю все посты с костром и фото друзей из Нью-Йорка, которые сейчас ходят по вечеринкам.

Но мысли мои все равно заняты другим.

Я подумываю о том, чтобы еще раз извиниться перед Купером, на этот раз в сообщении, но вдруг его имя само всплывает на экране.

Летний Купер: Ты не спишь?

Я: Нет.

Летний Купер: Выйди на улицу.

Я резко сажусь на кровати. Он что, сюда пришел?!

Я: Прямо сейчас???

Летний Купер: Да.

Я со стоном смотрю на свой наряд. Мешковатая кофта и фланелевые штаны – кажется, шмоток хуже у меня в гардеробе нет, но Купер уже ждет снаружи и времени на то, чтобы переодеться, он мне не оставил.

Спустившись вниз, я быстро влезаю в пару ботинок, накидываю на плечи мужскую фетровую куртку, которую несколько лет назад купила на распродаже, и выхожу на улицу в холодную ночь. Морально я готова к тому, что Купер подробно объяснит мне, какая же я скотина. Готова услышать, что он больше никогда не захочет разговаривать со мной. Готова еще раз извиниться за то, что повела себя… совсем как папа.

Готова к тому, что нашей потенциальной дружбе пришел конец.

Купер стоит, скрестив на груди руки и прислонившись к фонарному столбу, падающий сверху свет подчеркивает острые скулы. Я закрываю за собой дверь, а Купер идет мне навстречу.

– Привет, – говорю я тихо, почти шепотом. Пинаю одинокий красный кленовый лист и смотрю на длинный черенок, а не на парня перед собой. – Я думала, ты больше не захочешь со мной общаться. После всего, что я тебе наговорила.

Какое-то время он молчит, потом выдыхает и произносит:

– Ты была права. Я расстроился.

Я наконец поднимаю взгляд, от этого признания у меня внутри все сжимается.

– Я знаю. Мне очень стыдно. Я…

Купер поднимает руку.

– Я не закончил. – Я поджимаю губы и киваю. Он закусывает щеку и продолжает. – Я расстроился, но потом все обдумал, и теперь мне кажется, что все это было вообще не обо мне.

– В смысле?

– Я… Я думаю, что ты выросла в мире, где значение имеют только деньги и положение в обществе, и теперь живешь с искаженным видением будущего, – а на деле оно может быть любым, каким ты хочешь. Но, полагаю, этого ты сама еще не знаешь.

Он осекается и тут же добавляет:

– Я ничего плохого не имел в виду. Я считаю, что ты, Эллис, очень талантливая и энергичная, и тебе по плечу абсолютно все. Но ты сама почему-то в это не веришь. – Он пожимает плечами. – Так что нет, мне уже не грустно. Я не перестану с тобой общаться. Но, – продолжает он с усмешкой, – теперь мне, видимо, придется доказать тебе, что я войду в число тех, кто преуспеет в своем замысле, и что будущее можно строить и выбирать самостоятельно. Что достаточно всего лишь стремиться к тому, чего хочешь.

Я молча смотрю на него, но изнутри меня разрывают на части радость, сомнения и восторг.

Я не согласна с Купером: я не считаю, что будущее можно построить на одном только энтузиазме, – как минимум в тех случаях, когда мечты непрактичны и нереалистичны, а ожидания завышены. Если послушать Купера, можно подумать, что карьера – это такой плод на дереве, сорвал – и все.

Но в нашем мире так не работает.