Психо-Стая (ЛП) - Роузвуд Ленор - Страница 119

Я смотрю на сурхиирское озеро с балкона нашей виллы на побережье, наблюдая, как розовые лучи солнца танцуют на кристально чистой воде, прежде чем скрыться за облаками. Слушаю мягкий, ритмичный плеск волн о белую скалу внизу.

Это та самая вилла, которую я заметила из окна поезда, когда мы уезжали из Сурхиира, и, как я и подозревала, она идеально нам подходит. Белый мрамор нашего нового дома каким-то образом ухитряется идеально сливаться с диким пейзажем вокруг. Чума даже распорядился перевезти из висячих садов при дворце прекрасные цветущие растения и лианы, чтобы украсить наш маленький кусочек рая.

Эта вилла была подарком Чумы мне. Всей стае, на самом деле, хотя именно я заронила эту идею в его голову. Он приказал лучшим архитекторам и строителям Сурхиира начать работу тем самым утром, когда мы все уехали на поезде, чтобы к нашему возвращению здесь всё было безупречно.

Этот дом — символ безопасности, которую мы обрели вместе. И после всего, через что мы прошли как стая, мы более чем заслужили это. Более чем заслужили свой покой.

Я перегибаюсь через перила балкона с довольным вздохом, глядя на легкую рябь, расходящуюся по поверхности озера. Позолоченный корпус белого катамарана, на котором мы добираемся до мраморного города и обратно, поблескивает в лучах заходящего солнца. На корме сверкает имя, на котором настоял Виски.

«Дикокатамаран».

Пока Виски был в ударе, давая имена всему, что попадалось на глаза, он назвал нашу виллу «Шато-Два». Язык сломаешь, к тому же это вовсе не шато. Но название прижилось. «Шато» было первым местом, где я начала чувствовать себя почти как дома. Еще до того, как поняла, что это чувство давали мне альфы, а не обшарпанные бетонные стены и укрепленные стальные двери.

Эта мысль вызывает у меня улыбку, которая переходит в смех, пока я любуюсь этим невозможным, мирным блаженством, за которое мы так яростно сражались. Здесь легко позволить себе просто быть. Просто выдохнуть.

Это так… по-другому. Совсем не похоже на насилие и хаос, в которых мы жили так долго.

И впервые в жизни защищают нас. Хотя мы не видим охранников на далеких сторожевых башнях, они нас точно видят. Открытый ландшафт, раскинувшийся на мили вокруг, даже за пределами огромного озера, надежно укрывающего нас, делает невозможным чье-либо приближение — снайперы снимут любого еще на подступах.

Странная она, эта моя новая жизнь. Наша жизнь. Странно жить, не чувствуя нужды постоянно оглядываться через плечо. Здесь над нашими головами не висит Дамоклов меч. В этом святилище нас никто не достанет.

Не то чтобы это мешало нам вздрагивать, когда мы слышим вдалеке звук, похожий на опасность. Когда ты так долго живешь со смертью, дышащей тебе в затылок, трудно поверить, что ты действительно в безопасности. И я не единственная, кто проходит период адаптации. Хотя этот период, явно, из приятных.

«Призракам» тоже нелегко привыкнуть к отставке. Старые привычки умирают с трудом, особенно у альф, которые всю жизнь только и делали, что сражались и убивали. С другой стороны, прошло совсем немного времени. Всего неделя. Столько всего произошло за этот короткий срок.

С падением столицы и уничтожением Совета старый Райнмих рухнул. Центр Перевоспитания превратился в щебень и пепел на пропитанной кровью земле. Сурхиирские войска день за днем продвигаются вглубь, освобождая всё новые и новые территории страны, которая когда-то была тюрьмой для каждой омеги в её границах.

И хотя королева предложила Чуме роль регента, чтобы курировать возрождение того, что уже окрестили Новым Райнмихом, я никогда не чувствовала большего облегчения, чем когда он отказался.

Остальной мир всё еще катится к чертям. Мы не могли исправить всё в одиночку. Это было непосильной ношей для одной стаи — даже для такой стаи альф, как моя. Но мы заложили фундамент и полны решимости продолжать эту работу вместе. Просто больше не в качестве «Отряда Призрачных Альф».

Наша роль в войне окончена. Но это не значит, что она не оставила на нас шрамов.

Тэйн до сих пор садится так, чтобы видеть все выходы, даже когда мы просто ужинаем. Он часто проверяет озеро, будто есть хоть малейший шанс, что враг попытается переправиться к нам. Даже если бы это случилось, мы на вершине утеса. Но он всё равно проверяет, его темные глаза всегда начеку.

Иногда мне кажется, что роль защитника делает его счастливым. В его мышцах теперь редко чувствуется напряжение — уж я-то знаю, учитывая, сколько массажей плеч я ему делаю.

Я вижу его отсюда, с балкона: он сидит на палубе нашей лодки, глядя на озеро. Когда он сидит так — скрестив ноги, подавшись вперед и упершись локтями в колени, — он медитирует. Он всегда жил в собственной голове. По крайней мере, сейчас он скорее медитирует, чем изводит себя мыслями.

Виски, напротив, справляется со стрессом новой обстановки — или её отсутствия, — бросаясь в тренировки с почти маниакальной интенсивностью. На тренировочной площадке за домом ежедневно гремит звук его ударов по боксерским мешкам и шум спаррингов с каждым, кого ему удается уговорить.

Обычно это Валек.

Они заключили странное, шаткое перемирие, построенное исключительно на возможности надирать друг другу задницы в контролируемой среде. Это лучше, чем если бы они оба бродили по городу, задирая пьяниц.

Именно там они оба сейчас и находятся, и, судя по резкому торжествующему смеху Валека и яростному рычанию Виски, их очередной матч закончится нескоро. Я бы предпочла дать им самим разобраться со своим дерьмом, не прерывая их, но и Виски, и Валек помогают мне готовить. Ну, Валек хотя бы помогает всё нарезать.

Я босиком выхожу на мягкую траву нашей площадки на заднем дворе, привлеченная пыхтением и глухими ударами кулаков о плоть. Лучи предзакатного солнца отбрасывают мягкие тени на белоснежный мрамор виллы, пока я наблюдаю, как Виски и Валек кружат друг вокруг друга.

Вместо того чтобы прервать их, я решаю подождать, опершись на один из тренировочных манекенов, которые Виски раскрасил так, что они стали пугающе похожи на ковбоев-киборгов-ниндзя из его любимого фильма.

Нашего любимого фильма, вообще-то, хотя с тех пор я видела еще несколько. Ни один из них не сравнился с моим первым кинематографическим опытом за просмотром «Bros, Hoes, and Foes» в ту последнюю ночь в Шато, даже если продолжение той ночи было совсем не смешным.

И конечно, Валек не мог остаться в стороне и придумал свой способ добавить личный штрих в наш дом. Банка с заспиртованными пальцами, преподнесенная мне с поклоном. Конкретно — уцелевшие пальцы того беты из Центра Перевоспитания. Он решил, что мне захочется их иметь. Он был прав.

Оба альфы без рубашек и потные, их мускулистые тела блестят в золотисто-розовом свете. Словно белый волк против огромного гризли, и невозможно понять, кто побеждает. Это касается и физической драки, и словесных колкостей, которыми они обмениваются, хотя я не представляю, как они разбирают слова друг друга за этим пыхтением и рыком.

Особенно учитывая, что Виски не может читать по губам Валека из-за его серебристо-белого шарфа, который каким-то чудом держится на месте.

Вид спаррингующих альф заставляет затылок покалывать от знакомого жара. За последние пару дней это чувство усилилось, и я уверена, что Чума это заметил. Он сказал, что купит мне новую порцию подавителей течки, пока будет сегодня вечером в городе с Призраком, а остальные альфы весь день ходят как на иголках. Я то и дело ловлю их взгляды: они принюхиваются, когда я прохожу мимо.

Но я не хочу больше их принимать. В этот раз я хочу войти в течку. Я хочу узнать, каково это, теперь, когда мы — стая. Семья. Семья с постоянным домом.

Вот почему я ускользала при любой свободной минуте, чтобы поработать над своим гнездом. Личная комната для гнездования, которую Чума отремонтировал для меня, спрятана в уединенном уголке виллы; вход в нее скрыт потайной дверью, замаскированной под декоративную стеновую панель. Он показал мне её с несвойственной ему застенчивостью, объяснив, что хотел, чтобы у меня было пространство, принадлежащее только мне.