Усни со мной (СИ) - Элис Алина - Страница 11

— Мам, я еду. Постарайся успокоиться. Я к вечеру буду у тебя. Сходим вместе к участковому.

— Как... Ты же в отпуске?

— Уже вернулась. Там было слишком... холодно.

Кладу трубку, прячу лицо в ладони. Мой светлый, нормальный мир, который я себе только что вернула, идёт уродливыми трещинами.

По дороге к маме я непрерывно звоню. Юристам, с которыми консультировалась, открывая бизнес. Друзьям, у которых можно попробовать одолжить деньги. Губы как будто немеют, язык неповоротливый, слова с трудом складываются в предложения. Но я объясняю, уточняю, прошу. Картинки за окном сменяются, нескончаемой жёлто-красной вереницей мелькают деревья. Я замечаю, что ветки уже почти голые — нормально для позднего октября, но сейчас выглядит почти зловещим. Небо наливается свинцом — будет дождь.

Откинувшись на сиденье, я перевариваю ситуацию. Картина складывается неутешительная. Мама наверняка подписала генеральную доверенность, по которой мошенники отписали себе дом. Если данные уже внесены в реестр, то они могли его уже даже продать. Это классическая схема. Такая, про которую слышишь в новостях, и ужасаешься. А внутри греет тихая уверенность, что с тобой уж такого точно никогда не случится.

Антон, юрист, дал зацепку: сделку можно оспорить в суде. Но надежда быстро гаснет — на время разбирательств маме всё равно придётся съехать, а оплата юридических услуг выглядит неподъёмной.

Голова болит от изобилия информации. Я тру виски, пытаюсь вернуть ясность мыслям. Не может быть, чтобы выхода не было. Мне снова очень-очень нужно всё моё везение.

Но когда мы сидим с мамой у участкового, ощущение захлопнувшейся ловушки становится настолько сильным, что к горлу поднимается тошнота. В кабинете душно, давят даже стены, покрашенные дешёвой бледно-голубой краской. Пахнет сыростью. Я слушаю, уставившись в облупленный угол стола.

Нам объясняют: по документам всё законно. Мама дееспособна, сама в здравом уме и трезвой памяти подписала доверенность на имя соцработника. Той самой хорошей девушки, чей телефон теперь молчит. И о которой ничего не знает социальная служба, откуда её якобы прислали.

Распоряжение о выселении маме принесли уже утром. До конца недели она обязана выехать.

Участковый сочувственно жуёт губами. Он знает меня и маму больше пятнадцати лет. Но это не значит, что он готов на сверхъестественные усилия.

— Можете написать заявление о возбуждении уголовного дела, я помогу. Но с жильём советую что-то решать. Через неделю дом нужно освободить.

Видно, что сочувствие в нём борется с желанием, наконец, закончить и уйти домой. Второе, похоже, побеждает — участковый то и дело поглядывает на часы.

— А нотариус? — я пытаюсь схватиться хоть за что-то. — Он же наверняка в сговоре? Неужели ему не показалось странным, что пенсионерка делает такую доверенность малознакомому человеку?

— Всё может быть. Но по закону к нему претензий нет.

По закону. Моя вселенная продолжает рушиться по кирпичикам. Раньше я думала, что закон — это то, что нас защищает. А оказывается, что закон защищает не только нас, а и мошенников тоже. Например, нотариуса.

До дома мы с мамой идём молча. Здесь близко, но ей тяжело идти, поэтому я крепко держу её под локоть. Как напоминание, что я её опора. Единственная. Дорога без асфальта, сухая осенняя трава по обочинам. Тишина, только редкие машины пылят шинами. Всё такое безмятежное, знакомое, безопасное, что в груди никак не помещается факт — маме больше негде жить.

Ужинать не хочется. Я ковыряю капустный пирог, который мама успела испечь к моему приезду. Мой любимый, сочный, чуть пряный от зёрнышек тмина.

— Ева, — мама прокашливается. У неё красные припухшие веки, серая тень под глазами. — Мы со всем справимся. Я напишу заявление. Сколько понадобится — столько и будем ждать. У меня есть немного денег на адвоката.

Я сжимаю её руку. Не могу позволить, чтобы это она меня утешала.

— А жить?

— Я могу переехать к тебе, — мама прячет глаза.

Потому что мы обе знаем — не может. Я предлагала забрать её к себе в Москву, ещё когда она чувствовала себя лучше.

Мама отказалась, и я её могу понять. У неё вся жизнь — здесь. Подруги, дом, даже врачи, у которых она наблюдается много лет. У мамы диабет и проблемы с почками, ей тяжело ходить.

Сейчас у меня крохотная студия на пятом этаже в доме без лифта, ипотеку платить ещё десять лет. И если объективно, то это — плохой вариант для мамы. В Москве ей придётся сидеть на этаже, наблюдая за жизнью в окно и слушая гул шоссе по ночам.

Я просто обязана что-то придумать. Как-то заработать эти деньги. Если бы я только была успешна настолько, чтобы своим делом зарабатывать миллионы!

Стоп. Но ведь мне и предлагали миллионы.

Мысли раскручиваются, как шестерёнки в механизме. Той суммы, что обещал седой, почти хватает. Я ведь знаю, что Воланда можно вылечить, если ослабить гаптофобию. И примерно понимаю как. Если попросить их сумму увеличить и запросить авансом...

От этих мыслей обдаёт жаром. Сердце начинает бухать об рёбра. Нет, Ева, ты же только что выбралась оттуда! Тебе же несказанно повезло. Второй раз такого не будет!

А даже если и да, то где их искать? У меня нет ни контактов, ни имён. Загуглить криминальных авторитетов Юрия и Воланда? Смешно. На лбу выступает пот, ладони становятся влажными. Я обмахиваюсь салфеткой.

— Мам, я выйду подышать. Душно.

— Хорошо, Евочка. Я пойду ложиться. Утро вечера мудренее.

Мама целует меня в лоб и уходит в спальню. От её тяжёлых шагов скрипит старый деревянный пол.

Уже почти ночь. Я выхожу за забор, смотрю на чернильное, густое небо с огромными звёздами. В Москве нет такого неба — из-за огней города оно всегда серое. Серебрится тоненький месяц. Я вспоминаю хитрость: если подставить к месяцу палочку, и получится буква «Р», значит, луна растёт. На растущую луну хорошо начинать что-то новое.

Воздух пахнет мокрой землёй. Уже холодно, и я с наслаждением дышу, ощущая, как остывает горящее лицо. Закрываю глаза, выпрямляюсь. Ясно чувствую стопами твёрдую землю через тонкую подошву. У меня есть опора. Я обязательно найду выход.

Озоновый, чистый воздух вдруг приобретает какие-то химические ноты. Какой-то знакомый запах. Запоздалая мысль бьёт молнией, но поздно — слабеющие руки уже не могут оттолкнуть полотенце, прижатое к лицу жёсткой мужской рукой.

Глава 8

Воланд

В носу стоит запах гари. Горелой травы, жжённой резины и... плоти. Непонятно, откуда он — огня нигде нет. Небо ясное, синее, и от этого контраст со смятым вертолётом, лежащим на боку на земле, ещё сильнее.

Я бегу к вертолёту. Мышцы в ногах дрожат от напряжения, а всё равно — слишком медленно. Вижу, как в замедленной съёмке, как воздух вокруг кабины вибрирует. Ещё один яростный рывок. Я уже так близко, что отчётливо слышу отчаянный крик. Её крик.

Взрыв.

И пламя сразу охватывает вертолёт целиком. Запах гари наполняет лёгкие. Звенящий девичий голос сливается со звоном в моих ушах.

Я открываю глаза. Ещё одна ночь без сна. Бодрствование перемежается короткими отрывками тяжёлого, липкого забытья. Как сейчас. Всегда с одной и той же картинкой.

Когда ты перестаёшь спать, у тебя внезапно оказывается очень много времени. Шесть, а то и восемь дополнительных часов в сутках. Сначала я занимался ночами работой: решал дела с Артом, встречался с информаторами, назначал сделки. Криминальный мир живёт ночью полной жизнью — это не стереотип.

Потом сил стало меньше, и я перешёл на более спокойный ночной режим: тренировки, аналитика и планирование. Без людей, только сам. Сначала было в этом даже какое-то особое удовольствие: полная концентрация, время, которое принадлежало только мне.

Постепенно и это стало сложным: после того как ошибочно остановил поставки из Турции, я решил закончить с ночной аналитикой. Осталось только лёгкое чтение и классическая музыка — она помогает не сойти с ума.