Усни со мной (СИ) - Элис Алина - Страница 12

Последний месяц я могу только лежать, то в поту, то в ознобе. Временами проваливаюсь в видения, а потом снова всплываю на поверхность.

Я не помню свою мать. Когда я еще спал, иногда во сне смутно мерещились светлые волосы и тёплый сливочный запах. Но, возможно, я просто это выдумал. Мне был всего год, когда мать убили при покушении. Отец с трудом выбрался из горящего дома, вынес меня. Говорят, моя гаптофобия может быть связана с этим — ласка матери и объятья нужны ребёнку для правильного развития. Это были лихие девяностые, шёл передел сфер влияния.

Отец так и не женился больше, хотя подруги у него водились.

Лина родилась, когда мне было семнадцать. Я ничего не понял, когда первый раз увидел сморщенное младенческое лицо в ворохе кружевного розового тряпья на руках у подружки отца. Никаких родственных чувств не появилось. Сестра? Даже знать не хочу.

Её мать переехала к отцу ещё до рождения ребёнка — тот стал сентиментальнее с возрастом, хотел сам растить дочь. Но по какой-то затейливой иронии судьбы мать Лины повторила путь моей матери — её застрелили в машине, пытаясь вывести отца из гонки за импорт с Саудовской Аравией. У отца, видно, плохая карма.

Лина осталась полной сиротой в восемь лет. Ожидаемо, что я взял её полностью на себя — это принцип. Но чего я не ожидал, так это того, что я проникнусь к сопливой девчонке. Чувства — это слабость. А слабость — это смерть.

У меня много воспоминаний про нас с ней. Светлых. Они зарыты в самой глубине, и мне так же нестерпимо к ним притрагиваться, как всегда были нестерпимы прикосновения людей.

Лина не знала, чем мы занимаемся. Для неё я всегда был бизнесменом, так же как и отец. В четырнадцать лет я отправил её в Англию, в элитную школу-пансионат, потому что оставаться здесь было небезопасно. Сестра приезжала раз в полгода, привозила чай и множество историй. У неё даже появился лёгкий акцент.

В этом году ей бы исполнилось восемнадцать, если бы она не сгорела в упавшем вертолёте восемь месяцев назад прямо на моих глазах.

Так перестала существовать моя единственная уязвимость.

— Босс, что насчёт дополнительных мер?

Я моргаю, отгоняя чёрные мушки перед глазами. Понимаю, что Юра задал этот вопрос уже третий раз. Мы сидим в кабинете — я, он и Арт. Прошёл всего час после очередной попытки терапии, и я решил — знахарку можно отправлять.

Юра едва заметно кривит лицо — считает, что можно было бы прожать её на работу в перчатках и попробовать ещё. Конечно, он не говорит этого напрямую — боится.

— Не нужно. Она у нас два дня. Ничего лишнего не видела. Ни с кем не контактировала. Отправь её обратно. Рисков нет.

Дополнительные меры на этом этапе — это, например, запугать её и выслать из страны. Но я не вижу смысла.

Моя спина до сих пор тлеет после ее пальцев, как будто между точками, где она прикасалась, рассыпали уголь.

Ева. Какая ирония, что её зовут именно так.

Я не хотел швырять девчонку в стену, тело среагировало само. Слишком нестерпимым было это ощущение... сложно даже описать, какое. Открытости. Обнажённости. Как будто она раскрыла оболочку и коснулась сердцевины.

Она совершенно точно ненормальная — потому что в этой дикой ситуации она даже не старалась выгадать что-то для себя, обмануть. Настаивала на том, чтобы сделать так, как правильнее. Я чувствовал это своей толстой шкурой. Она пыталась мне помочь. Смешно.

Похоже, я скорее готов умереть, чем терпеть её терапию. Безрезультатную, я уверен. С самого начала у меня были большие сомнения. Слишком много всего я попробовал, чтобы сохранять оптимизм. Если мне не помогли даже врачи с таблетками, как может помочь знахарка-массажистка? Терпеть то, что не имеет смысла — пустая трата времени.

Неожиданно, но её пальцы не были неприятными, как это всегда бывает с другими людьми. Ева касалась легко, почти нежно.

Нежно. Это и напрягло.

Меня никто и никогда не касался нежно. Я рос без матери. Наёмные няни и гувернантки не нежничают с чужими детьми. Их работа — кормить, поить, обучать. Отец был занят другими делами. Не уверен, что он когда-то притрагивался ко мне вообще, хотя моим воспитанием занимался. И даже гордился мной. У меня нет претензий к нему как к родителю.

Насмотревшись на судьбу отцовских женщин, я не хочу семью. Это никому не нужная уязвимость. У наших парней, конечно, бывают жёны и дети. И парни знают, что если они погибнут, мы возьмем заботу об их близких на себя. Это принцип. Но у меня нет такой потребности. Моя стая — это они: Арт, вся наша структура.

Женщины в моей жизни играют утилитарную роль: я упростил эту область жизни до максимума. У гаптофобиков не всегда возможен секс, но я получаю от этого определённую разрядку. Главное, чтобы были соблюдены условия. У меня есть проверенные «жрицы любви», чёткий набор правил.

Чистые на сто процентов, эксклюзивный контракт — им запрещено спать с кем-то кроме меня. Секс в темноте, без объятий, минимум контакта. Я остаюсь одет, они тоже насколько возможно. Никаких духов, никакой помады — мне не нужна грязь на члене. Иногда я их меняю. Такой вариант закрывает все мои потребности в женском поле.

— Вол, ну давай я трахну её перед отъездом? Такая цыпа пропадает, — Арт грызёт спичку.

Наша структура ничем не похожа на стереотипных представителей криминала. Возможно, это пошло ещё со времён отца — они работали с Италией, многое переняли у местной мафии. Я настаиваю на названии «структура». Мы — не группировка, не банда. В структуре с момента основания — люди с хорошим образованием, со знанием языков. Не быдло и не братки. По интеллекту мои парни дадут фору модным топ-менеджерам из корпораций. Юра работал в госбезопасности на высоких ролях, пока не засветился в громком деле и чуть не сел. Я сам закончил бакалавриат здесь, а магистратуру — в Кембридже. Мы не держим алкоголиков, и тем более наркоманов. Людьми с мозгами управлять сложнее, это факт. Но результат того стоит.

Я знаю, что не все парни в восторге от высоких требований к дисциплине и поведению. Арт — умный парень, при этом романтизирует именно подходы девяностых, жёсткую иерархию, безудержный кутёж. Считает, что мы лишаем себя многих радостей, отказываясь от попоек и оргий. Мы расходимся и во взглядах на деньги — все свои активы он держит в наличных. А у меня всё в крипте, в офшорах, в инвестициях. Арт любит шутить, что поделится со мной деньгами, когда все мои счета лопнут, а инвестиции заморозят. Ему не нравится виртуальность современных денег.

— Арт, я же просил, — меня раздражает, что он снова поднимает эту тему.

— Не выражаться или не трахать? — Арт вынимает спичку изо рта, потом кидает её в мусорное ведро в углу кабинета. Попадает точно в центр. С прицелом у этого парня всё хорошо: Арт — первоклассный снайпер.

— И то, и то.

— Я не знаю, как литературно сказать «трахать». А! «Совокупиться» тебя устроит?

Я щёлкаю суставами на кистях. Кому угодно другому я быстро бы объяснил как можно и как нельзя разговаривать, но с Артом моё терпение поражает меня самого, каждый раз ставя новый рекорд.

— Артур. Если меня подстрелят, ты станешь главным. Мы не быдло. Мы — элита. Всё, чего мы смогли добиться — за счёт таких вещей, как интеллект и дисциплина, отсутствие показухи, чёткий расчёт. Принципы. Лидер не может таскаться за юбками, вести себя как шут, провоцировать утечки информации. Не лезь к ней. Работай над дисциплиной. Закрыли тему.

Арт нервно передёргивает плечами. Перестаёт раскачиваться на стуле.

— Принято, — он не скрывает разочарования, но замолкает. Встаёт, щёлкнув каблуками, и выходит из комнаты.

Ничего, он умный парень. Перебесится.

— Юра, отвезёшь её также как привёз, прямо сейчас. Оставь наблюдение на несколько дней — мало ли, вдруг эта праведница пойдёт в полицию. Её, конечно, никто не станет слушать, но надо проконтролировать.

— Сделаю.

Смотрю на часы и чуть напрягаюсь — приближается ночь. Ещё одна ночь, которая подточит мои силы. Пока голова ещё хоть немного соображает, я достаю отчёты об операциях. Сотни таблиц в распечатках плывут перед глазами. От отца я унаследовал талант к точным наукам, поэтому даже сейчас, с рассеянным вниманием, вижу, что что-то в цифрах не так.