Усни со мной (СИ) - Элис Алина - Страница 41

Окна кафе задёрнуты, внутри — темно, а перед центральным входом двое парней на стремянках снимают буквы вывески. «Ф» и «О» уже сняты, осталось только последние три.

Сердце падает куда-то в пропасть.

— Синьора, вам плохо? Синьора, почему вы плачете? — на ломаном английском обращается ко мне паренёк, опустив очередную букву на пол.

Я только сейчас понимаю, что щёки совсем мокрые от слёз. Не в состоянии вспомнить ни слова, я просто отчаянно мотаю головой. Парень нерешительно отходит обратно. Грудь заполняет чугунная, ледяная тяжесть, которая выдавливает последнюю надежду.

Оседаю на лавочку и прячу лицо в руки, уже не сдерживая плача. Со слезами из меня по капле уходят последние мечты, наивная вера в то, что у нашей истории будет хороший конец.

Уже — не будет. Закрытое кафе — это символ, который наотмашь бьёт меня по лицу. Почти четыре месяца. Шестнадцать недель. Сто двенадцать дней. За это время он бы точно дал о себе знать, если... если бы только был жив.

Пора принять эту реальность. Но я никак не могу остановиться — слёзы льются бесконечными потоками, затекают на шею, мочат воротник тонкой блузы.

Я вздрагиваю, когда ощущаю тёплое касание на запястье — и поворачиваю голову.

А в следующую секунду задыхаюсь, потому что знакомые сильные, жёсткие ладони обхватывают моё лицо, а тёплые губы осыпают поцелуями лоб, веки, щёки — будто заново собирают меня из осколков.

Я не могу говорить, дышать, и только вцепляюсь беспомощно в родные плечи, и прижимаюсь, так, чтобы вся моя боль и дрожь растворилась, впиталась в его сильное тело.

Адам как будто понимает меня без слов — обнимает, впечатывает в себя, что-то неразборчиво шепчет мне прямо в макушку.

Я провожу руками по шее, чувствую новые, незнакомые шрамы — паутиной пробегающие от затылка вниз, выпуклые, с чуть заметными утолщениями, уходящие вниз под рубашку. В животе на секунду тянет холодом — нет, я даже не хочу знать, что он пережил. Мне достаточно знать то, что он здесь, со мной, живой, тёплый и сильный.

Отстраняюсь, совсем чуть-чуть — только чтобы взглянуть в чёрные, бездонные глаза. И этот взгляд растворяет всё — мою боль, страдание, терпеливое ожидание. Адам будто читает каждую эмоцию, что жила во мне все эти недели. Его пальцы вцепляются в мою талию, мягким рывком прижимают к себе, как будто боится, что исчезну.

Не находя другого способа сказать, я беру его ладонь и кладу себе на живот. Адам внезапно замирает. Живот пока такой маленький, что целиком помещается в его широкую ладонь. И... я чувствую первое шевеление! Нежное, как будто бабочка коснулась крылом.

— Он пошевелился... — шепчу я ошарашенно. — В первый раз.

Я понимаю, что можно ничего не говорить — Адам уже всё правильно понял.

— Он? — хриплый голос срывается.

— Я... не знаю. Решила не узнавать пол, — я хочу объяснить, но не успеваю.

Адам целует меня. Нежно, но жадно. Не спрашивая. Язык врывается в мой рот — напористо, горячо, будто в нём вся страсть и тоска этих дней разлуки. Его ладонь скользит вверх по моей спине, под ткань, тёплая, тяжёлая, будто хочет убедиться — я здесь, настоящая. А вторая — зарывается в волосы и чуть тянет назад, обнажая шею. Он прикусывает её основание, и моё тело дрожит — всё слишком остро, слишком близко, слишком «наконец».

Я цепляюсь за своего мужчину пальцами, ногтями, дыханием, всем, что у меня есть. И когда он снова смотрит на меня, я понимаю — мы смогли.

И если бы мне надо было снова пройти вместе с ним через всё, что случилось, я бы сделала это не задумываясь.

ЭПИЛОГ

Ева

— Suo marito sarà presente al parto*? — улыбчивая итальянка в форме мятного цвета заполняет карточку.

Я беспомощно поворачиваюсь к Адаму. Мой итальянский стал лучше, но сейчас акушерка говорит так быстро, что я не понимаю вопроса.

— Что она спрашивает?

На лице Адама на долю секунды отражается сомнение — и если бы я не знала так хорошо каждую чёрточку своего мужчины, каждую его реакцию, я бы и не заметила колебаний. Положив мне руку на колено, он быстро отвечает акушерке:

— Si, certo**.

Наклоняется ближе, обдавая теплом. Тихо объясняет на ухо, щекотно дотрагиваясь губами.

— Она спросила, буду ли я присутствовать на родах.

Я резко поворачиваюсь, смотрю прямо в чёрные глаза с удивлением.

— И ты сказал «да».

— Конечно.

Я с благодарностью сжимаю его руку.

*Ваш муж будет присутствовать на родах? — ит., перевод автора.

** Да, конечно, — ит., перевод автора.

Если бы кто-то сказал мне год назад, когда я впервые увидела этого жёсткого, закрытого мужчину, что он станет для меня самым дорогим человеком, cамым заботливым, внимательным и надёжным мужем — я бы только усмехнулась и покрутила пальцем у виска.

А теперь каждое утро я просыпаюсь и прижимаюсь ухом к его груди, слушая ритмичное, мощное биение сердца — моей страсти, моей опоры. Закрываю глаза, вожу кончиками пальцев по горячей коже, покрытой затейливым узором не только татуировок, но и шрамов. И чувствую себя самой счастливой женщиной на земле.

Он не любит рассказывать о том, что случилось, когда я ушла через подземный переход. Только дал понять, то, в чём я и так была уверена — никаких шансов связаться раньше у него не было.

Я веду пальцами по длинному плоскому шраму, проходящему от виска через челюсть к шее. В горле застревает воздух. Это один из свежих шрамов — старые ожоги, полученные когда он пытался вытащить сестру из самолёта, зарубцевались ещё до нашей встречи.

Новые следы его борьбы с огнём другие — до сих пор розоватые, с неровными краями. Они рисуют страшную картину борьбы и выживания, и внутри обжигает кипятком, когда я думаю, что мой мужчина мог навсегда остаться в том пожаре.

Молчаливый и сдержанный, Адам почти не говорит о чувствах — но показывает их иначе. Его забота негромкая, непоказная. Она в том, как он каждое утро ставит мне чашку кофе без кофеина ровно так, как я люблю: с миндальным молоком и без сахара. В том, что с бесконечным терпением готов искать мои заколки для волос, и кольца, которые я оставляю по всему дому. В том, как открывает дверцу машины и подаёт руку. Как снимает с меня плащ и молча массирует гудящие после долгой прогулки плечи. Как ночью находит мою руку и держит, не просыпаясь. Как будто и во сне не собирается отпускать.

А ещё его забота — в том, что, не говоря лишних слов и не давая громких обещаний, он шаг за шагом строит для нас новое будущее. Без крови, без криминала. Без прошлого, которое до сих пор отражается в его шрамах и тяжёлом взгляде.

Адам возил меня по винным холмам в Пьемонте — туда, где золотые гроздья медленно спеют на солнце, а воздух пахнет землёй, фруктами и спокойствием.

— Это наше, — сказал он, легко, будто мимоходом, — я выкупил землю ещё до переезда.

Я не сразу тогда переварила такую новость — и несмотря на радость, что с криминальным миром покончено, волновалась: вдруг эта новая жизнь станет слишком тяжелым испытанием для моего мужчины? Хищник, привыкший охотиться, не может вдруг стать домашним котом.

Но Адам он так естественно влился в здешнюю среду, что кажется будто он вырос в этих местах. Его итальянский — свободный, с лёгким акцентом, который только добавляет шарма. Он на «ты» с владельцами виноделен, подшучивает над ним и подолгу серьёзно обсуждает сбор урожая, логистику, рынки сбыта. Его настойчивость, трудоспособность и талант выстраивать отношения нашел применение теперь и в винодельческом бизнесе.

И хотя я до сих пор не владею языком в совершенстве и знаю не всех его партнёров, я чувствую: моего мужа здесь уважают. Кто-то побаивается, как чувствуется по косым взглядам. Но большинство — видят в нём то, что вижу я: человека, который не боится работы и умеет держать слово.

Мы расписались здесь же, в Италии. Адам сделал предложение сразу, когда вернулся. Без особой романтики — просто достал кольцо и сказал: «Я знаю чего хочу, уже давно. Ты согласна?».