Усни со мной (СИ) - Элис Алина - Страница 42

Конечно, «да» вырвалось из груди ещё до того, как я успела подумать.

Только одно омрачало предстоящую роспись — для меня было важно, чтобы мама была в этот момент рядом. Чтобы она увидела мужчину, которого я выбрала. Чтобы знала — я в безопасности. Заметив, что я сама не своя, Адам выяснил, в чём дело, и уверил меня: мама будет к росписи в Италии.

На оформление бумаг ушло немало времени, и Адам все эти недели терпеливо ждал, сам возился с документами, подгонял сроки, договаривался с чиновниками.

Их знакомство прошло не очень гладко — мама, как ни старалась держаться вежливо, всё равно настороженно приглядывалась к моему мужчине. Я чувствовала это в каждой её вежливой фразе, в каждой слишком долгой паузе. Конечно, я понимала, что её настораживало: татуировки, эта манера держаться с каменной уверенностью, чуждая ей выдержанность, неопределённый род занятий и — главное — то, что я сама не могла внятно объяснить, как всё произошло. Мы с Адамом просто… случились. Быстро, как вспышка. Глубоко, как корни.

Она не задавала лишних вопросов, но я видела — внутри неё всё кричит: «Ты уверена?»

Адам, к его чести, не пытался понравиться. Не старался специально, не играл. Он просто был собой. Не лез в разговор, но в нужный момент вдруг подхватывал шутку или вспоминал детали её рассказов, которые она упоминала вскользь. И мама постепенно оттаивала.

Однажды я вышла из душа и увидела, как они вместе сидят на балконе, мама — закутавшись в тот самый плед, а он — напротив, опираясь локтями на колени. Он что-то рассказывал ей про вино и виноградники, а она кивала и улыбалась — по-настоящему, тепло.

Позже, когда остались вдвоём, она сказала тихо:

— Он необычный мужчина. Я не думала, что твой будущий муж будет таким, Ева. Но я вижу — ты расцветаешь рядом с ним. А значит — он правильный.

Роспись была в маленькой ратуше в Комо — старинное здание с колоннами, утопающее в зелени, и с открытым видом на озеро. На мне было простое белое платье, уже довольно плотно облегающее маленький живот, на нём — серый костюм.

Мама уронила несколько слезинок, а потом вечером дома сказала, сжав мою руку:

— Я за тебя спокойна, дочь. С таким мужчиной ты — за каменной стеной.

К рождению ребёнка она снова прилетит к нам и останется надолго. Я бы хотела забрать её сюда, но пока рано об этом говорить — слишком много событий произошло за такое короткое время. И мне, и маме нужно привыкнуть к новой реальности.

Я с нежностью провожу руками по животу, уже привычно отмечая: вот здесь спинка, а вот здесь можно почувствовать, как упираются крошечные пяточки. Сложно поверить, что ещё какой-то месяц и мы станем родителями. Перестанем спать, а жизнь станет совсем другой.

У нас будет дочь. Я не хотела узнавать пол до самых родов, и мы оба склонялись к тому, что ждём сына. Но на последнем УЗИ я не выдержала и спросила — уж очень хотелось узнать, какого цвета покупать детские одёжки. Выйдя из кабинета, мы оба молчали какое-то время, как будто переваривали новость.

— Девочка, — сказал Адам, как будто пробуя это слово на вкус. Он не улыбался — но в голосе было столько нежности, что у меня сжалось горло.

Теперь я каждый день представляю, как он будет держать её в своих больших руках, осторожно, как хрустальную. Как будет учить её стоять на своём и быть сильной.

И в самые тревожные дни перед родами, в предвкушении неизвестного, — я напоминаю себе, что больше мне нечего бояться.

Потому что за моей спиной — мужчина, который прошёл сквозь ад, но не потерял себя. И который каждый день, не словами, а делом, выбирает меня снова.

Я смотрю на него — строгого, сосредоточенного, представляю его в роли отца и чувствую, как сжимаются пальцы на моей руке. Он смотрит вниз, на наш живот, потом на меня. И вдруг тихо, почти шёпотом:

— Я знал, что ты дождёшься.

Я улыбаюсь.

— Я знала, что ты придёшь.

Когда мы возвращаемся из клиники, закат уже подкрашивает небо. За окном начинается вечер. Снизу доносится запах свежей выпечки и кофе, доносятся обрывки фраз на итальянском. Мы — вместе. А всё остальное у нас точно получится.

ПЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Адам

Сентябрь в Италии — как позднее послевкусие лета: тёплый воздух всё ещё пахнет солнцем, но в нём уже слышится шёпот осени. На террасе разливается мягкий янтарный предзакатный свет, и листья на виноградной лозе, обвивающей перила, уже бордово-жёлтые. На столе блокнот с записями — я планирую предстоящую сделку. Голова идёт кругом от цифр — пора сделать паузу.

Я откидываюсь на спинку плетёного кресла и медленно вращаю бокал с багряным напитком. Вино густое, обволакивающее, с лёгкими нотами чернослива и цитруса — как этот вечер, терпкий и сладкий одновременно.

Мысли текут гладко и неожиданно уходят глубже. Меня захватывают размышления о том, как повернулась жизнь. О том, что иногда самая большая слабость не только становится самой большой силой, но и приводит к тому, что вся жизнь перестраивается по-другому. Так, как никогда бы и не подумал.

Вспоминаю, как валялся в больнице после взрыва — хотя сознание отключилось, оказалось, я на автопилоте успел вырвать окно и вылезти. Потом меня подобрали парни, отвезли в частную клинику в реанимацию. Долго был в медикаментозной коме — и дело было не в ожогах, а в том, что надышался угарным газом. Потом постепенно отошёл, и как только смог уверенно ходить, помчался в Италию.

Сейчас всё это вспоминается как сцены из триллера, а тогда я помню, как каждая секунда казалась бесконечной, а от собственной слабости накрывало отчаяние — чувство, которое я тогда испытал впервые в жизни. Я знал, что Ева будет меня ждать, но внутри выкручивало от осознания, как ей будет тяжело — беззаветно ждать без гарантий, не зная, вернусь ли я. Восстановление после выхода из комы шло тяжело и из-за бессонницы: я и по сей день могу спать только рядом с Евой.

Связаться было невозможно — слишком высоки были риски засветиться. Я не мог себе этого позволить. По документам в прежней жизни меня больше не существует — я погиб в пожаре. Моя жизнь теперь здесь — в Италии, с любимой женой и дочерью.

— Работаешь? — прохладные руки обвивают меня сзади, а цветочно-медовый аромат наполняет лёгкие.

Ева прижимается щекой к моему виску, и шелковистые пряди водопадом падают мне на плечо.

— Отдыхаю.

Я перетягиваю её к себе на колени, осторожно обнимаю, кладу ладонь на округлый живот.

— Они заметно подросли.

— Да! Я уже скоро не пройду в дверь, а ещё ведь только шесть месяцев, — счастливо улыбается Ева.

Ей так идёт эта беременность. Она и в первую расцвела и стала ещё красивее, но в эту, с близнецами, моя жена излучает настоящее свечение, и совершенно невероятную, мягкую энергию.

Её лицо вдруг становится серьёзнее.

— Что? — я обвожу её брови кончиками пальцев и целую в лоб. — Говори.

Я знаю, что Ева ценит мою внимательность. Я и раньше понимал многое без слов, просто по её взгляду, а теперь за шесть лет мы настолько сроднились, что я различаю малейшие оттенки настроения своей любимой женщины.

— Я... хотела предложить имена для мальчиков, — её голос чуть дрожит. — Можно?

Я понимаю, что вопрос более глубокий — потому что именно Ева дала имя нашей дочери. С меня достаточно того, что у детей моя фамилия. Она знает, что сама может выбрать имена детям.

— Конечно. Если только это не Каин и Авель, — знаю, шутка неуклюжая, но надеюсь, что она рассеет напряжение.

Расчёт срабатывает — Ева шутливо толкает меня в плечо, на щеках появляются едва заметные ямочки.

— Нет.

Она снова как будто собирается с духом. Поднимает на меня зелёные русалочьи глаза.

— Может, Эмиль и... — она делает короткую паузу. — И... Артур.

Я чувствую, каким частым становится её дыхание.

И понимаю, почему — если Эмилем звали моего отца, то второе имя до сих пор тянет струны в моей душе.

Арт.