Если бы не моя малышка (ЛП) - Голден Кейт - Страница 6

Он поёт об одиночестве и скуке, об апокалипсисе климата, о поклонении разуму и телу женщины и «восхитительной рапсодии» любви. Но чаще всего — о разбитом сердце. О тоске. О мольбах на коленях. Кажется, кто-то растоптал его сердце, а потом пропустил через мясорубку. И, судя по постоянным упоминаниям земли, почвы, деревьев, солнца и болот… его бросили где-то в лесу? Я пока не поняла. Но что бы это ни было — это очень душевно и очень искренне.

А вот второй альбом, Kingfisher, гораздо амбициознее. В нём полно классических образов и литературных аллюзий. Больше густой, низкой драмы. Больше хриплого баса и протяжных нот на электрогитаре. Он отполировал своё звучание и добавил немного ночного фанка и закрученных диско-ритмов. Если первый альбом, вышедший пять лет назад, был о боли утраты, то этот — о возвращении к жизни с этой болью внутри. Порой в нём слышится одиночество, а порой — секс от отчаяния и слишком много виски. Это одновременно жестоко и жизнерадостно. Опустошающе и весело.

А тексты… тексты просто нереальные. Он не поёт о банальной попсовой любви — он поёт о любви, уходящей в самую душу. Я никогда не слышала ничего подобного. Никогда не чувствовала ничего подобного.

Я бы вырезал себе язык и протянул его своей любимой в сложенных ладонях — лишь бы увидеть, как она улыбается, когда проглатывает меня целиком.

Как показали Тони и Мария, искусство — это мой слабый угол, когда дело касается любви. Что-то в том, как история или песня существует только в моменте, когда ты её переживаешь. На три минуты, два акта или тридцать глав я готова приостановить своё врождённое неверие. Любовь, о которой поёт Холлоран — это не то же самое, что наблюдать, как твоя одинокая мама каждый год рассылает рождественскую открытку с надписью “Всё ещё ищем нашего Санту”, где только вы вдвоём и ваша полуслепая собака.

В песнях о любви всегда есть элемент фантазии. Некоторая прихотливость. И неважно, радость это или боль — красота повествования помогает песне пробраться сквозь все мои защитные стены.

К моменту прибытия в Мемфис я с гордостью признаю: чуть не расплакалась дважды и покраснела раз четыреста. В песне “Consume My Heart Away” с первого альбома есть особенно откровенные строчки — я сидела с открытым ртом, как рыба на суше.

Но я сделала то, что планировала: выучила все песни из сет-листа и свои партии в каждой, будто это спектакль. Я полностью готова к саундчеку и вечернему концерту. Ни малейшего волнения в животе.

Пассажиры выходят в центре, и я не могу не глазеть на оживлённые улицы. Начало лета — всего вторая неделя июня — и всё кипит жизнью. Музыканты, художники, туристы. На каждом углу — либо статуя Элвиса, либо реклама рёбрышек. Здесь больше цвета, души и энергии, чем во всём Техасе, даже в Остине. Я задираю лицо к солнцу, как довольная собака в машине. Вдыхаю запах дымного барбекю, свежескошенной травы и быстрой Миссисипи.

От автостанции до отеля Graceland Inn всего несколько минут, и он просто очаровательный. В стиле пятидесятых, но без перегиба: нежно-голубые стены, ажурные ставни. Я вхожу внутрь с чемоданом и вижу стеклянные лампы и пушистый розовый ковёр. Моё сердце распирает от восторга. Я чувствую себя Алисой, попавшей в Страну чудес. Двадцать четыре года я прожила в Черри-Гроув, Техас. Население: шесть тысяч. И вот теперь...

Прежде чем я успеваю сказать что-то глупое вроде «Не могли бы вы сфотографировать меня для мамы?», передо мной появляется вихрь в человеческом обличье.

— Клементина Кларк?

Ребёнок, который подбегает ко мне, выглядит максимум на восемнадцать. Круглолицый, с широко распахнутыми глазами, в мятом от жары строгом костюме, который сидит на нём немного мешковато. Похоже, это и есть тот самый Лайонел — ассистент Джен.

— Да, привет, ты, должно быть… — начинаю я.

— Нет времени, — перебивает он, откидывая со лба влажные тёмные волосы рукой, в которой держит сразу два телефона. — Мы ждали тебя на площадке несколько часов назад.

— О, ничего страшного, я только заселюсь…

— Ты тут не ночуешь! Ты должна была просто встретиться с группой! — Лайонел поворачивается к администратору стойки. — Вы можете поверить, с чем мне приходится иметь дело?

Администратор неопределённо пожимает плечами.

— Всё в порядке, — отвечаю я. — Но я надеялась успеть принять душ перед саундчеком? — От меня пахнет восьмичасовой поездкой на автобусе и печеньем, которое я неудачно открыла и рассыпала на себя.

— Саундчек? — Лайонел смотрит на меня так, будто я только что сказала парад нудистов. — Саундчек был в одиннадцать. Ты опоздала. Нам уже нужно ехать на концерт.

— Я приехала ровно к часу, как было написано в письме от Джен.

— Это была опечатка! Она имела в виду десять! Джен — занятая женщина, Клементина, держи темп! — Я даже не могу поверить в абсурдность происходящего, когда он добавляет: — Первый концерт проходит в рамках фестиваля. Он не вечером, а днём, в четыре. Джен меня убьёт. Потом тебя. Если мы не будем за кулисами через двадцать минут.

Значит, я уже произвела плохое впечатление просто потому, что не телепат. И теперь мне предстоит выступить перед тысячами людей без репетиции. И я опоздала. Волосы на затылке встают дыбом.

— Как далеко до площадки? — спрашиваю я.

Лайонел смотрит на меня с трагизмом, недостойным восемнадцатилетнего.

— Тридцать три минуты.

К моему удивлению и лёгкому ужасу, Лайонел умудряется уговорить таксиста проехать на красный дважды и чуть не сбить семью туристов из шести человек. Мы добираемся за девятнадцать минут, и я выгляжу так, будто прошла через ветряную турбину.

Нас торопливо проводят через охрану, мимо людей, устанавливающих свет и дымовые машины. Вокруг тащат колонки, провода, кто-то кричит про изоленту. Похоже, изолента — валюта этого мира.

И тут я понимаю, что Лайонел — единственный человек в музыкальном бизнесе, кто носит костюм и галстук. И я уже обожаю его за это.

— Классные у тебя кроссовки, — говорю я искренне. Черные, идеально чистые Skechers. Я не видела Skechers со времён детсада и не знала, как скучала по ним. Но уж точно никогда не видела, чтобы их носили с костюмом.

— В этой индустрии надо быть готовым ко всему, — произносит он с серьёзностью генерала. Пот с его лба можно было бы собрать, чтобы искупать утёнка. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не протянуть ему салфетку.

— Клементина!

Мы синхронно оборачиваемся. Перед нами женщина, и я сразу понимаю, что это Джен Гэблер, тур-менеджер Холлорана. Она выглядит именно так, как звучит её имя.

Лет тридцати с небольшим, стильная стрижка до плеч — вроде бы небрежная, но я вижу: на такую укладку и покраску ушло больше денег, чем на мою машину. Чёрные джинсы, расстёгнутая рубашка — типичный образ «модель вне подиума», как говорила Эверли. Пальцы — сплошь в золоте и бриллиантах, кольца наложены друг на друга, будто она собирается отбиваться руками от врагов.

— Привет! — говорю я, чуть чересчур бодро. — Спасибо большое за…

— Слава богу, — выдыхает она, глядя на Лайонела, перебивая меня. — Она симпатичная.

— Знаю, — соглашается он, оценивающе глядя на меня. — Я подумал то же самое.

Предатель. Я хмурюсь, а он только виновато пожимает плечами.

— Так, — говорит Джен с фальшивой улыбкой. — В гримёрку. Ты порвёшь зал!

— А гардероб? — уточняю я.

Она отмахивается рукой, как от назойливой мухи.

— Холлоран просит, чтобы все были в том, в чём им удобно. Но чтобы было немного с изюминкой. Удобно, но стильно, понимаешь?

Я не понимаю, но говорю:

— Конечно, без проблем, спаси...

Не успеваю договорить: меня уже тащат дальше по коридору. Похоже, мои «счастливые» джинсы и белая майка пойдут в бой. Мы проходим мимо ряда чёрных занавесов, за которыми слышен шум — скрип металла, движение инструментов. Там сцена. У меня в животе что-то падает.

Нет, порхает. Стой. Не начинай.

Пока мы идём по тёмному коридору, уставленному постерами великих блюзменов, Лайонел что-то пишет в телефоне и говорит: