Если бы не моя малышка (ЛП) - Голден Кейт - Страница 7

— Внутри тебя ждёт Молли. Она поможет с макияжем. Вот мой номер, — мой телефон звенит в кармане. — Пиши, если что-то нужно. И выключи перед выходом на сцену, само собой.

И он исчезает за поворотом, крича на кого-то, кто держит только шесть стаканов кофе вместо семи. А я остаюсь стоять перед дверью с надписью Женская гримёрка.

Как бы я ни старалась сдержаться, бабочки в животе уже запорхали. Сердце бьётся часто, рот пересох. Я не боюсь сцены — просто осознаю, что влипла по уши. Здесь невозможно не облажаться. Я не репетировала. Я не знаю солиста. Я выступала максимум перед сотней людей.

Но отступать поздно. Время не ждёт. Я не могу подвести маму, Майка, Эверли, Джен, Лайонела и всех этих людей… или хотя бы тех, кто считает, что я «вроде бы симпатичная».

Я делаю несколько глубоких вдохов, выключаю телефон, как велено, и толкаю дверь.

Комната для переодеваний оказалась гораздо спокойнее, чем я ожидала. Наверное, потому что Лайонел — это настоящий ураган из хаоса, а здесь всё тихо. Даже умиротворённо.

Внутри всего три женщины. Одна — пугающе красивая: роскошные чёрные кудри, безупречная бронзовая кожа, на ней тёмное платье-комбинация поверх прозрачного сетчатого топа. Она идеально проводит подводкой по веку перед зеркалом под мягким светом ламп и, заметив, как я закрываю за собой дверь, кивает мне подбородком в знак приветствия.

На диване лежит женщина, которой я бы дала лет сорок с небольшим. На ней поношенные, не завязанные ботинки Dr. Martens и мешковатые вельветовые штаны, во рту зубочистка.

— Привет, — говорит она хриплым, низким голосом. — Ты бэк-вокалистка?

— Да, — мой пульс немного успокаивается от её спокойного тона. — Я Клементина.

— Рен, — произносит она, не вынимая зубочистку. — Располагайся.

Последняя девушка сидит на табурете у складного стола, скрестив ноги. У неё коса и нос, усыпанный веснушками, зарыт в ноутбук.

— Дай мне пару секунд, — говорит она, не поднимая глаз.

— Без проблем, — отвечаю я. На самом деле, передышка мне только на руку.

Из Bluetooth-колонки играет Spice Girls — у меня предчувствие, что это выбор Веснушки. На столе горит дешевая свечка, стоящая рядом с девушкой в сетчатом топе. Я сажусь на другое красное бархатное кресло перед зеркалом.

— Можешь пользоваться моей косметикой, — предлагает Сеточка.

— Спасибо, — мой голос звучит немного слишком тонко.

— Молли, — говорит она, протягивая руку, другой продолжая наносить бронзер.

— Клементина, — пожимаю её ладонь.

— А я Инди, — добавляет Веснушка, закрывая ноутбук. — Прости, нужно было загрузить пару снимков в последний момент.

Моё лицо, должно быть, выражает непонимание, потому что Инди поясняет: — Я не из группы. Делаю фото, видео, веду соцсети Холлорана во время тура. Рен играет на барабанах, а Молли — ведущий бэк-вокал.

В дверь стучат, и мы с Инди оборачиваемся, хотя Молли и Рен не двигаются.

— Войдите, — зовёт Инди.

В комнату входит парень, которому едва удалось протиснуться в дверной проём. Ростом он, наверное, около метра восьмидесяти, но широкий, сплошные мышцы. На бицепсах выцветшие татуировки, бейсболка надета задом наперёд.

— Проверка микрофонов, — произносит он с густым бостонским акцентом.

— Пит, это Клементина, замена вокалистки, — говорит Инди. — Клементина, это Пит. Наш звукоинженер.

— И по совместительству главный весельчак, — ухмыляется он. Я тоже улыбаюсь — его улыбка заразительна.

Когда Молли издаёт недовольный звук, он добавляет:

— Не слушай её. Молли считает меня смешным.

Молли тяжело вздыхает — что-то вроде ага, как же — и не удостаивает его взглядом. Вместо этого наносит ярко-красную помаду, медленно смыкая губы и проводя подушечкой пальца по нижней губе.

Пит явно заворожён, сглатывает — и, если честно, я тоже. Даже Рен наконец откладывает свой Newsweek.

Я продолжаю рассматривать Молли, даже когда пытаюсь накрасить ресницы — и чуть не тычу себе щёткой в глаз. Издаю писк, как мышонок.

— Не переживай, — говорит Инди, снова стуча по клавишам. — Молли на всех так действует.

— Чертовски верно, — бормочет Пит.

Кроме этого, макияж у меня выходит вполне приличный, хоть мои пепельно-русые, волнистые волосы и огромные карие глаза блекнут на фоне красоты Молли. Она как пантера — или чёрная вдова: прекрасна в стиле «осторожно, может убить». Понимаю, почему никто не может отвести от неё взгляд.

Инди кажется дружелюбной и отзывчивой, а Рен — спокойной или просто пофигисткой, и то, и другое мне по душе. У меня уже накопилось столько, о чём рассказать маме — это будет одно великолепное голосовое сообщение.

Пит подключает нас к микрофонам, и я в голове снова прокручиваю тексты песен. Сегодня восемнадцать номеров — в шестнадцати есть бэк-вокал, а потом трёхпесенный анкор, завершающийся “If Not for My Baby”. Поскольку Кара Бреннан не поехала в тур, Молли поёт её партию.

Постепенно в комнату заходят ещё двое участников группы — оказывается, в этом зале нет гримёрки, так что все мы уютно теснимся здесь. Рабочий сцены проверяет инструменты перед тем, как вынести их на сцену. Пока Инди показывает Молли вчерашние фото, я знакомлюсь с Конором — басистом, и Грейсоном — клавишником.

У Конора такой густой ирландский акцент, что я понимаю лишь половину сказанного и киваю, надеясь, что не согласилась на участие в каком-то сатанинском ритуале. Что вполне возможно, если судить по его пирсингу губы, тату с пентаграммой и ремню с шипами, который на нём выглядит гораздо угрожающе, чем на мне в костюме Харли Квин в Хэллоуин.

— Не обращай внимания, — усмехается Грейсон, когда Конор спрашивает что-то вроде: «Ты когда-нибудь работала на таких чокнутых турах?» — Он просто знает, что ты его не понимаешь.

Конор громко хохочет, опрокидывает пиво и садится на диван рядом с Рен, легко поднимая её ноги и укладывая себе на колени. Та и бровью не ведёт, продолжая читать.

— Конор и Холлоран выросли вместе. Думаю, рядом они становятся ещё более ирландскими, — смеётся Грейсон. Я тоже смеюсь; в его взгляде есть что-то тёплое, знакомое, и мне вдруг становится не так одиноко. — Мы стараемся держать их порознь, чтобы не бушевали.

Я улавливаю лёгкий южный акцент и спрашиваю: — Ты из Техаса?

Грейсон отбрасывает с лица взъерошенные каштановые волосы, и на его щеке появляется ямочка.

— Джорджия, но неплохая попытка. А вот ты из Техаса, верно? По тебе видно.

— Верно, — улыбаюсь я. Эверли была права: клавишник и правда симпатичный. — А где Холлоран?

Грейсон ненадолго задумывается, проводя ладонью по тёмно-зелёному хенли.

— Он не особо тусуется перед концертами. Такой, знаешь… интроверт.

Я просто киваю.

— Логично.

Но внутри что-то всё равно скребёт. Он ведь лидер группы — и даже не проводит время с ними перед выступлением? Эверли говорила, что он замкнутый, но неужели ни слова поддержки перед первым концертом нового тура? В театре мне всегда нравилось именно это — ощущение единства между актёрами перед выходом на сцену. Разогревающие упражнения, традиции, суеверия, общий смех, учащённые сердца. Для меня, выросшей только с мамой, это было как попасть в большую, любящую семью, о которой я мечтала всю жизнь.

Через двадцать минут после того, как мемфисский блюз-певец покидает сцену под вежливые, но сдержанные аплодисменты, мы начинаем подниматься.

Сквозь тёмные занавесы я слышу рев толпы.

Тысячи и тысячи людей.

Сердце бешено колотится, но я не сопротивляюсь — принимаю это ощущение. Я не чувствовала сценического волнения уже много лет. И если быть честной, я скучала по нему каждый день с тех пор, как ушла из музыкального театра. Как я могла запретить себе это ощущение?

Мы выходим на сцену, и свет ударяет так ярко, что ослепляет. Я слышу свой собственный пульс в ушах. Часто моргаю, поднимаю руку, чтобы прикрыть глаза, и вижу ревущий зал.

Площадка — двухэтажный театр в стиле ар-деко, где, как я слышала, когда-то выступали Эл Грин и Джонни Кэш. Это одно из самых маленьких мест, где нам предстоит играть, и всё равно — шесть тысяч зрителей.