Марипоса (ЛП) - Аксельсон Лекси - Страница 52

Уинтерс стоит у меня за спиной. Я бросаю на неё короткий взгляд. Она прислонилась к шкафам, руки сцеплены за спиной, форма застегнута до последней пуговицы. Её напряженный взгляд прикован к экрану передо мной — она зла не меньше моего из-за того, что мы всё еще не поймали опасную цель. Её горло дергается, а пальцы сжимаются в кулаки.

Я снова перевожу взгляд на Дэйгана Ганнибала, оператора с позывным «Химера» — лучшего снайпера в армии с безупречным послужным списком, ни одного промаха. Ростом 198 сантиметров, этот морской котик — один из самых смертоносных бойцов спецназа, известный своей молчаливостью и черным юмором.

Дэйган на экране ноутбука — еще до шрамов и постоянной маски, которую теперь носит. Я несколько минут смотрю, как его пытают. Он голый, привязанный к столбу, лежит на полу; всё тело в синяках и крови. Глаз, на который он по слухам ослеп, полностью закрыт и сильно распух. Хирург снова и снова наносит ему удары ножом по всему телу, но Дэйган не кричит. Я не понимаю, как ему удалось выдержать всё это и сохранить репутацию молчуна. К горлу подкатывает тошнота, пока я смотрю, как мужчину калечат. Его черные волосы мокрые, но не от пота, а из-за многочисленных пыток водой. После первых трех глубоких порезов с одной стороны лица, Хирург наносит ему самый заметный — через бровь, прямо в закрытый глаз. Кровь заливает белок второго, ледяно-серого глаза.

Ноутбук захлопывается, обрывая запись прежде, чем я успеваю увидеть остальное, но, если честно, этого более чем достаточно. Уинтерс убирает ноутбук со стола, прижимая его к боку, и прочищает горло.

— Теперь ты знаешь, — её голос становится жестким. — Теперь ты знаешь, почему мы за ним охотимся.

Я коротко киваю и стискиваю зубы до боли.

Я снова пробрался в её комнату, чтобы смотреть, как она спит.

Я ничего не могу с этим поделать. Она обвила меня вокруг пальца, и, кажется, я не в силах держаться от неё подальше. Мне потребовалась вся сила воли, которая была во мне, чтобы оттолкнуть Вайолет в ночь после её первой миссии. Это было неправильно, но когда мы трахаемся, я хочу её целиком — разум, тело, душу… всё внимание без остатка. Моя потребность в ней ненасытна.

Её простое черное одеяло подтянуто к самому подбородку. Она спит так красиво. Я хочу разбудить её своим членом, но сдерживаюсь.

Понравилось бы ей это?

Пока что она так точно совпадает с моими темными желаниями, что границы между нами будто стираются, и мне кажется, мы связаны чем-то свыше. Она принимает во мне всё — даже те части, которые мне говорили считать ничтожными. Я и себя считал ничтожным. Я уверен в себе на работе и во всём остальном, что меня определяет, но стоит зайти речи о близости — я сразу закрываюсь. А рядом с ней возникает ощущение, что, возможно, я способен снова привязаться к другой душе.

Вайолет начинает всхлипывать во сне.

— Папа, помоги мне!.. Папа, прости!.. Не надо было прыгать за мной!.. Прости!

Брови сходятся, и желание разбудить её крепнет с каждым словом. Я, черт возьми, не могу на это смотреть — слишком больно видеть, как она страдает. Я иду к ней, готовый сорвать одеяло и заключить её в объятия, но, подойдя к кровати, останавливаюсь.

В кармане вибрирует телефон. Я отключаю звук, прежде чем она заметит, что я снова пробрался в её комнату.

Очередное совещание.

Она ворочается, переворачиваясь на бок, пока не оказывается лицом к зашторенному окну.

Я быстро и бесшумно выхожу из комнаты. Закрыв за собой дверь, подношу телефон к уху.

38. ВАЙОЛЕТ

Дорогой Грэм,

На днях я зашла к твоей тёте и представилась. Я так сильно по тебе скучаю, что решила провести твой день рождения рядом с тобой хотя бы так. Ты говорил, что лучший флан в жизни пробовал у меня, поэтому я испекла его и аккуратно упаковала. Я ужасно нервничала. Испортила его три раза, прежде чем решила отнести в таком виде и просто поверить в себя. Она была удивлена, увидев меня у своего порога без приглашения, но в хорошем смысле. Сказала, что племянник не перестает писать обо мне в письмах, которые отправляет ей. Я рассмеялась. Не переживай, она говорила о тебе только хорошее. Рассказала, что ты рос в Техасе, на ранчо больше тысячи акров, пока был жив твой отец. Что ты обожал лошадей и помогал отцу ухаживать за хозяйством с тех пор, как научился ходить. Потом она достала фотоальбом и показывала мне снимки тебя и твоих братьев и сестер — с самого рождения и до взрослой жизни. Пока мы ели флан, я рассказывала ей о нашем с тобой знакомстве. О том, что я работала официанткой в закусочной, куда ты вошел однажды вечером и сразу же привлек моё внимание. Как мы с тобой проговорили несколько часов, смеялись и узнавали друг друга, и что в итоге всё затянулось далеко за время ужина, и мы закончили танцами до утра. Слава богу, в ту смену работал Джерри и позволил мне закрыться. Каждый раз, когда в закусочной играет «We Belong Together», я бросаю всё, что делаю, и улыбаюсь. Я ушла от неё около полудня и дома расплакалась, потому что не могла перестать думать о том, как мне хотелось, чтобы ты был здесь и праздновал свой день рождения вместе с нами. Но первое, что я заметила, подъехав к её дому, — желтые ленты, завязанные бантами на крыльце и домах по соседству. Они были повсюду. Перед уходом я спросила о них. Она сказала, что желтая лента — символ поддержки военнослужащих за границей. Так что теперь я каждый день вешаю желтые ленты на окна. Одну даже приклеила к стеклу. Мне всё равно, что семья и друзья не хотят, чтобы мы были вместе. Я люблю тебя и буду ждать столько, сколько потребуется.

С любовью,

Грейс

Итак я пошла против воли бабушки и прочитала еще одно письмо без неё. Ждать Грэма — «зеленого берета», которого она любила, — должно было быть невыносимо. Мне непонятно, почему она выбрала дедушку вместо него. Бабушка явно любила Грэма очень сильно. Она писала ему письма каждый день, месяцами.

Прочитав письмо, я написала бабушке — узнать, как она. Дедушка говорит, что состояние у неё всё то же: плохих дней больше, чем хороших, но иногда она спрашивает обо мне. Он говорит ей, что я занята в Северной Каролине, чтобы не расстраивать её моим участием в миссии.

После операции мы с Букером стали проводить больше времени вместе. В отсутствие Касл я стараюсь не сидеть без дела. Тревога и бездействие никому не идут на пользу — уж точно не мне. Мне не терпится снова вернуться в бой. Делать, по сути, нечего — только готовиться к заданию, пока мы ждем следующих приказов. Кейда я не видела уже почти две недели — с того вечера в его кабинете. Он с головой ушел в бесконечные совещания и бумажную волокиту со спецоператорами и генералами.

Мы на одной базе, а я скучаю по нему. Но я понимаю, почему он держится на расстоянии — намеренно или нет. Он дает мне пространство, чтобы я прожила своё первое столкновение с войной, а не закопала всё внутри.

Я хочу узнать, как Анна, но жду разрешения от командования, прежде чем писать или звонить в госпиталь. Последнее, что я слышала, — она в Германии, перенесла несколько операций, состояние критическое. Потеря ног — не единственная её травма. Несправедливо, что это случилось с ней, но я не могу отогнать навязчивую мысль: это могла быть я. Если бы Кейд не вмешался, я могла бы быть среди погибших или получить травму, как Анна.

Стоя снаружи здания, где меня разместили, я читаю триллер на телефоне. Букер написал, что идет покурить, и предложил выйти к его корпусу. Сердце дернулось — я надеялась увидеть имя Кейда. Чем дольше он избегает меня, тем чаще я задаюсь вопросом, не пытается ли он своим молчанием дать понять, что между нами всё кончено.

— Почему ты так много читаешь? — нарушает тишину Букер.