Марипоса (ЛП) - Аксельсон Лекси - Страница 70

Это было похоже на глоток свежего воздуха, хотя я знала: волна накроет в любой момент.

— Тебе страшно умирать? — спрашиваю я, пока слезы цепляются за ресницы.

— Нет, — отвечает она уверенно, без колебания в голосе. — Раньше я боялась, но теперь — нет.

— Бабушка, если ты умрешь, я тоже умру. Я не смогу с этим смириться, — я сжимаю её руку, пытаясь удержать рыдания в сдавленной груди.

— Это часть жизни. Мы еще увидимся. Верь. Будь сильной. И помни: я всегда с тобой, mija.

— Не могу поверить, что её больше нет… — шепчу я. Мои глаза сухие и воспаленные от слез. Голова раскалывается. Я кладу ладонь на низ живота, когда тошнота подступает к горлу.

— Я… я совершил непростительное, — шепчет дедушка.

— Дедуль, я уверена, не всё так плохо, — сочувственно приподнимаю бровь и успокаивающе глажу его по спине.

— Думаешь, я не знал, что сердце моей жены всегда принадлежало другому?

Я замолкаю. Сердце ускоряется, стук отдается в ушах.

— Думаешь, я не знал о Грэме? — он хрипло кашляет, подносит салфетку к губам, вытирает нос. — Она перестала получать его письма, потому что я прятал их от неё.

Мои брови взлетают.

— Дедушка! — шиплю.

— Я был ревнивым ублюдком. Я хотел, чтобы она смотрела на меня так же, как смотрела на него. Хотел, чтобы она скучала по мне так же, как скучала по нему. Я просто хотел её. И сделал страшно эгоистичную вещь.

Я отстраняюсь от него, потрясенная признанием. Это он стал причиной того, что Грэм и бабушка решили, будто время и расстояние разлучили их!

— Она решила, что он забыл о ней. В закусочной все в один голос твердили, что ей пора жить дальше, потому что видели, как его отсутствие ломает её. Говорили, что она наивна, раз ждет взрослого мужчину. Что он, скорее всего, обычный солдат, который изменяет где-то на стороне. Она теряла вес, и светлый, яркий, живой блеск в глазах Грейс исчез. Я не участвовал в сплетнях, но вмешался. Я решил, что так будет лучше — заставить её забыть его и взять всё в свои руки, — он горько усмехается. — В восемьдесят у неё началась болезнь Альцгеймера, а она всё равно думала о нем. Не обо мне.

Мне становится его жаль.

— Бабушка знала? — спрашиваю я.

— Да. Спустя месяц после его похорон я признался ей, — голос дедушки ломается. — Я раскаивался. Ненавидел себя за это. Я вел себя как незрелый идиот, и из-за меня ей пришлось учиться жить без Грэма по-настоящему.

Я прикусываю щеку изнутри и перевожу взгляд на её надгробие.

— Целый год она не могла на меня смотреть. А потом однажды пришла ко мне домой и сказала, что прощает, — он качает головой из стороны в сторону. — Со временем дала мне второй шанс. Но в глубине души я всё время думал… каждый раз, когда она меня целовала, кого она видела перед собой? Грэма? Его голос она слышала? И последние моменты её прекрасной жизни дали мне ответ. Это всегда был он… а я был вторым.

Я поджимаю губы и нервно перевожу взгляд с бабушкиного надгробия на свои руки.

— Она любила вас обоих. Бабушка любила и тебя, и его. Ты не был «вторым». Думаю, в жизни можно любить больше одного раза.

Он качает головой.

— Большинство писем, которые вы читали вместе, она так и не получила, пока он был жив. Из-за меня.

Его веснушчатая рука дрожит, когда он лезет под черное пальто и медленно достает пачку писем. Мои глаза расширяются, когда я вижу, что все они от Грэма. Он протягивает их мне.

— Береги их для неё.

Я прижимаю письма к груди, пока дедушка молча горюет рядом. Трудно представить — прожить с кем-то больше шестидесяти лет, зная, что она так и не отпустила свою первую любовь. Дедушка любил бабушку настолько, что ему было всё равно. Он женился на ней, понимая, что её сердце привязано к другому. Ему было достаточно просто быть с ней.

Я провожу пальцем по почерку Грэма и думаю, знал ли он, что бабушка любила его. Она написала письмо, в котором порвала с ним, после того как все дома убедили её, будто она больше не нужна ему. Но мне интересно, чувствовал ли он её неуверенность.

Дедушка продолжает тихо плакать. Мы сидим рядом и скорбим о бабушке. Перед уходом мы поём её любимые песни и вспоминаем то, что в ней любили больше всего. Забавные истории, рецепты, которые у меня никогда не выходят так, как у неё — сколько бы раз я ни пыталась готовить их как бабушка, вкус всегда получается другим.

Я беру его под руку, и мы вместе уходим от её могилы.

Стирая с воспаленных глаз слезы скорби, я замечаю, как мимо пролетает стайка бабочек-монархов. Дыхание замирает в горле, пока я наблюдаю, как они движутся, свободные и красивые. Я зачарована. Когда две из них опускаются на бабушкино надгробие, меня охватывает чувство завершенности. Бабочки медленно расправляют яркие оранжево-черные крылья, и грудь наполняется теплом.

Это знак.

Я знаю.

Она на небесах, танцует с Грэмом где-то на пляже.

Я улыбаюсь, и сердце сжимается в груди. Меня утешает мысль, что бабушка ушла из жизни дома, веря, что её солдат вернулся к ней.

Кейд

Такое случается, хоть и крайне редко.

В США меня сочли погибшим — по рассказу Вайолет и по тем уликам, что нашли на месте. На самом деле меня взяли в плен в горах. Пуля попала в грудь, но бронеплита приняла удар и спасла мне жизнь. Взрыв вызвал у меня тяжелые ожоги третьей степени на груди, спине и руках, но каким-то образом я выжил.

Обожженный, избитый, раненый и сломанный пытками.

Во время перевозки в неизвестное место мне удалось вырваться из плена. Когда боевики попытались выбить из меня информацию, я убил троих — голыми руками. В тот же день я сбежал, выпрыгнув из машины на ходу. Несколько недель я пробирался и ориентировался как мог, выживая на грани, пока не добрался до больницы и не получил помощь.

Оттуда меня эвакуировали армейские рейнджеры и вернули домой. Я попросил Слейтера сохранять это в тайне, потому что хотел сам сказать своей будущей жене, что вернулся.

После Гринвилла мы с Адамом восстановили контакт. Мы на связи, но я не давлю и не требую большего. Он знает про нас с Вайолет — разговор был не из приятных, но его нельзя было избежать. Сначала он злился и держался холодно, но со временем, месяц за месяцем, начал понемногу оттаивать.

После долгой командировки в Латвию мой самолет садится в Северной Каролине. Я выдыхаю с облегчением, когда пилот мягко опускает борт на полосу — самая плавная посадка в моей жизни. Смотрю в окно, пока мы сбрасываем скорость, проезжаем мимо стоящих самолетов. За пределами аэропорта тянутся холмы, густо покрытые деревьями.

Что до Хирурга — его всё еще разыскивают. Ходят разговоры, что операцию могут передать Жнецу и его группе. Мы с Дэнни Райдером много лет тренировались вместе, хотя он выбрал морских котиков, а я — спецназ. Я занимался с ним по просьбе его отца, Дэмиана Райдера. Ему не отказывают — но в этом случае я и сам был не против, потому что мы с Дэнни близки; я всегда относился к нему как к младшему брату. Со временем служба развела нас по разным дорогам, но это ничего не меняет: мы остаемся друзьями.

Это была моя последняя миссия, и я не чувствую ни капли сожаления. Я думал, что что-нибудь да ёкнет: когда в последний раз сложу снаряжение, когда попрощаюсь с командой — страх, злость, вина… но нет. Когда я думаю о следующей главе своей жизни, внутри только теплый луч света.

Самолет продолжает катиться к нашему гейту. Я выключаю авиарежим, и телефон тут же взрывается сообщениями. Братья и сестры, сын, Пенни… и моя прекрасная жена. Улыбка сама появляется на лице.

Вайолет О'Коннелл.

Мне нравится, как это звучит.

Я не видел её семь месяцев. Она уволилась из армии с почестями. Вернулась к учебе, получает степень по английскому языку. Каждый раз, когда я думаю о ней, у меня возникает ощущение дома.

Я жалею обо всём, что наговорил, когда пытался порвать с ней перед крушением вертолета. Жалею, что поверил лжи Карен. В тот момент я сильно чувствовал груз ответственности за свою команду и миссию… поэтому предпочел оттолкнуть наши запретные отношения и не беспокоиться о них.