Ее наемник (ЛП) - Маккини Аманда - Страница 30

Я зажала рукой рот. Воздух входил через нос рывками, будто проглатывал острые камни.

И тут послышалось: туп… туп… туп.

Шаги.

Тяжёлые.

Медленные.

Приближающиеся.

С каждым шагом моё сердце билось сильнее, словно пыталось вырваться наружу.

Роман бросил на меня короткий взгляд — резкий, предупреждающий. «Молчи».

Шаги остановились прямо у противоположной стороны дерева.

Я услышала чужое дыхание — грубое, загнанное, злое.

Звук одежды, когда человек перемещает вес с ноги на ногу.

И в этой гротескной тишине я вдруг подумала: а он уже считает нас мёртвыми?

Я моргнула, взглянув поверх Романа. Лунный свет едва-едва пробирался сквозь верхушки деревьев, отбрасывая под ногами пляшущие тени. Они извивались, как живые, как призраки, пришедшие собрать наши души.

Я начала замечать движения сбоку, сзади, сверху. Казалось, нас окружили.

В груди кольнуло: я сейчас умру от паники, даже если пули меня не настигнут.

А Роман… словно превратился в каменную глыбу. Его дыхание стало почти незаметным. Он был хищником, который не просто затаился — он ждал.

Мир вокруг замер.

И вдруг — щелчок.

Чужой, короткий, знакомый.

Звук взводимого курка?

Раздавленного под ботинком сучка?

Я не успела понять.

Роман чуть сдвинул ногу, и я ощутила этот микродвижение так, будто оно было под кожей.

Страх сомкнулся на моём горле клещами, когда мужчина снаружи начал медленно обходить дерево.

И в ту же секунду Роман взорвался в движении.

Он оттолкнулся, вскочил, и раздался резкий металлический лязг — звук ножа, вылетевшего из ножен. Он ринулся вперёд, как дикий зверь, с молниеносным, страшным отчаянием человека, которому нечего терять.

Я увидела, как он врезался мужчине в живот, как лезвие вошло в тело до рукояти.

Луна озарила лицо стрелка.

Он уставился прямо на меня — его глаза распахнулись, полные обиды, боли и какого-то невероятно человеческого ужаса.

Я узнала его. Один из тех, кто держал меня.

Его взгляд замер на мне, будто спрашивал: почему?

Роман тем временем рухнул вместе с ним, и начал бить ножом, яростно, неумолимо, снова и снова, словно пытался вытравить из мира само существование этого человека. Каждый удар сопровождался мокрым, отвратительным звуком, от которого меня вывернуло бы, если бы я могла дышать.

Он был жестким.

Как хищник.

Диким воплощением ярости и инстинкта.

И в то же время — неотвратимым.

Мужчина медленно сполз на него, стукнулся лицом о плечо Романа, и его глаза всё ещё смотрели на меня, уже мёртвые, стеклянные, но будто наполненные немым укором.

Роман выпрямился.

Кровь капала с ножа, будто отсчитывала удары моего сердца.

Он стоял спиной ко мне, тяжело дыша, плечи ходили вверх-вниз. Его тело — сильное, большое — вдруг показалось мне чем-то чужим, пугающим.

Он повернулся ко мне.

Наши глаза встретились.

И на мгновение мне показалось, что если я дёрнусь не так, он набросится и на меня. Не потому что хотел — а потому что его звериная ярость ещё не успела покинуть его.

Он вытер нож о собственные брюки. Снова и снова.

Кровь размазывалась по ткани, оставляя тёмные, почти чёрные разводы.

И вот так, с ножом в руке, он медленно вернулся ко мне.

Не сказал ни слова. Просто встал у моих ног, словно страж у порога ада.

Мы пролежали так очень долго. Может, час. Может, три. Время растворилось, как дым. Он не шевелился. Я не дышала.

И только когда тишина наконец стала настоящей тишиной, а не маской перед бедой, он повернулся ко мне и тихо, почти бережно, обнял меня.

Он поднял меня на руки так, словно я весила не больше перышка, и нёс сквозь джунгли обратно к лагерю. Я уткнулась лбом ему в шею, и его запах — кровь, пот, сталь — казался единственным реальным, единственным живым во всём мире.

Он уложил меня, не проронив ни слова.

Обнял.

Прижал к себе так крепко, будто боялся, что меня снова могут украсть.

И только когда его дыхание стало ровным, я позволила себе расслабиться.

По-настоящему.

Полностью.

Я уснула в его руках.

32

СЭМ

Я проснулась на следующее утро в объятиях Романа — тихих, тяжелых, теплых объятиях, от которых мир вокруг казался менее хищным. Листья высоко над нами слегка покачивались под ленивым утренним ветром, и тусклый голубой свет раннего рассвета просачивался между кронами, будто джунгли раскрывали глаза вместе со мной.

Гулкая жизнь вокруг — на ветвях, в траве, в притаившейся где-то глубоко воде — казалась густой, настоящей, почти осязаемой. И все же сильнее всего пульсировало нечто совершенно иное, гораздо ближе.

Между нами.

В нас.

И — воспоминание.

Поцелуй.

Все вернулось сразу, как удар тепла в ледяную кровь: выстрелы, вспышка коры над моей головой, падение в папоротник, тяжесть его тела, защищавшего меня; жестокость, которой он оборвал жизнь человека, целившегося в нас. И — поцелуй. Простой, внезапный, такой запретный, что я почувствовала, будто сделала шаг в пропасть.

«Я не умею, Сэм», — сказал он тогда.

Я резко села, и по венам прокатилась волной смесь утреннего холода, дрожи, тревоги и нескромного, горячего возбуждения.

Он сожалеет?

Сожалел ли он о том, что коснулся меня, что позволил себе опустить щиты?

Эта мысль выкручивала желудок. Я знала точно одно: я — не сожалела.

Передо мной тянулась тропа в сторону цивилизации, туда, где, в конце концов, чему-то найдётся место, что можно назвать домом. Моя родная жизнь — спокойная, предсказуемая, никчемно-безопасная — была так близко, что я почти чувствовала вкус привычного кофе.

Дом.

Подальше от него.

Последний день. Последняя ночь. Как же быстро всё переворачивается, когда рядом человек вроде Романа.

Его пальцы коснулись моей поясницы — почти невесомо, как ветер, который пробирает кожу до мурашек. Я повернулась к нему, встретив взгляд зелёных глаз, ещё туманных от сна, но от того только более красивых, мягких, невероятно живых.

Уголки его губ дрогнули, будто он улыбнулся во сне и ещё помнит его.

Некоторое время мы просто смотрели друг на друга, пытаясь понять — то ли, что случилось между нами прошлой ночью, то ли то, что неизбежно произойдёт сегодня.

— Ты в порядке? — спросила я тихо.

— Да, — ответил он сразу, уверенно, как будто отрезал. — А ты?

— Да.

Он притянул меня к себе, и этим небольшим движением, в котором не было ни принуждения, ни сомнений, только спокойная, уверенная нежность, — он словно укрепил тонкую нить между нами, сделал её настоящей.

И я чувствовала всё сразу: восторг, дрожь, надежду и такой чудовищный страх, что хотелось смеяться — иначе я бы точно расплакалась.

Потому что из всех мужчин на планете я, Саманта Грин, влюбилась в наёмника.