Ее наемник (ЛП) - Маккини Аманда - Страница 31

После кофе и сухих пайков Роман ушёл проверять периметр, оставив меня собирать вещи, и его отсутствие вдруг оказалось почти физической пустотой. Он вернулся молчаливым, но спокойным, и мы вышли ещё до рассвета — как будто ночь со своей жестокостью и страстью была всего лишь сном, о котором никто из нас не смел говорить.

Идти было легко, пока мы разговаривали. Утро наполнилось лёгкими поддразниваниями, смехом, ворованными поцелуями, которые он дарил быстро, будто боялся, что я исчезну, если он задержится хоть на секунду дольше. Мы говорили о глупостях, о неважных вещах — обо всём, кроме единственного: что через несколько часов мы расстанемся.

И странно — говорил в основном он.

Как будто после нашего поцелуя его вечная броня осталась где-то в ручье, куда мы упали ночью.

Он учил меня читать солнце, ориентироваться по теням, разжигать огонь с помощью камней. Я узнала о нём такие маленькие, странные детали, которые делают человека… человеком. Он ненавидит арахисовое масло. Он был единственным ребёнком. У него есть нелепая татуировка Конана-варвара, сделанная пьяной стриптизершей в Бразилии. И он так и не рассказал, что дал ей в обмен.

И я заметила: когда разговор касался чего-то некомфортного, он закатывал рукава; когда увлекался, глаза у него начинали блестеть; а когда думал, что я не смотрю — он смотрел на мои губы.

Но чем дольше мы шли, чем ближе становилась цивилизация, тем тише он становился.

Словно возвращение к миру людей стягивало вокруг него старую броню, кусок за куском.

День переходил в вечер, и мне казалось, что каждый шаг не приближает меня к дому — он отрывает меня от него. От Романа.

Каждый километр — как будто кому-то удаётся вырвать одну клетку моего сердца.

Мы встретили троих туристов — первые нормальные люди с нашего побега. Они прошли мимо, улыбаясь, даже не подозревая, что мы оставили за собой смерть, кровь и страх.

Я думала о своих друзьях дома. Как они будут смотреть на меня? Что скажут? Что я скажу им?

Смогу ли я когда-нибудь снова быть прежней?

Нормальной?

Сомневаюсь.

Потому что никто из них никогда не поймёт того, что теперь будет жить во мне.

Никто — кроме Романа.

33

СЭМ

«Расскажи мне о своей маме», — тихо произнёс Роман, когда мы остановились под тенью огромного дерева на смотровой площадке, высоко над сверкающей голубой рекой, которая струилась далеко под нами, словно жила отдельной жизнью.

С противоположной стороны ущелья обрушивался водопад — белоснежный, ревущий, почти святой в своей силе. Мы сидели на самом краю утёса, свесив ноги в пустоту, будто пытались убедиться, что ещё не упали в неё.

«Моя мама — ангел на земле», — сказала я, глядя куда-то вдаль, туда, где туман рассеивался над водой. — «Она прожила всю свою жизнь ради других. Она самый бескорыстный человек, которого я когда-либо знала».

Роман протянул мне батончик мюсли, и я взяла его — голод уже давно напоминал о себе, но сейчас это ощущения казалось мелочью рядом с тем, что бурлило внутри меня.

«Хочешь знать, что самое безумное?»

«Да», — ответил он без паузы.

«Знать, как ей больно сейчас… — это хуже всего». Я почувствовала, как напряглась челюсть. — «Её здоровье нестабильно, и я ненавижу себя за то, что стала причиной её страданий. Каждый день я думаю — что, если с ней что-то случилось, пока я была там, в плену? Что, если я бы так и не вернулась? Не успела бы…»

Внутри меня что-то хрустнуло, будто тонкая ветка под ногой.

«Боже, как же я их ненавижу, Роман. Ненавижу».

«Я знаю», — сказал он, положив ладонь поверх моей, не сжимая её, просто давая понять, что он здесь, рядом, что он понимает — возможно, единственный, кто действительно понимает.

«А теперь расскажи ты... о своей», — попросила я. — «Какой она была?»

Роман поднял небольшой камень, подержал его в пальцах и бросил в пропасть перед нами. Мы смотрели, как он падал, крошечной тенью двигаясь к воде.

«Она любила печь», — произнёс он после короткой тишины. — «Каждое воскресенье утром она делала блинчики с бананом и шоколадной крошкой».

Я улыбнулась, и он продолжил:

«Не понимаю, где она брала на это деньги, но каждое утро воскресенья я просыпался под этот запах. Я ждал его всю неделю — не только потому, что это были лучшие блинчики в мире, а они действительно были потрясающими, но потому, что это было единственное время, когда она садилась со мной за один стол, ела со мной, ела до сытости, позволяла себе расслабиться. Щёки у неё становились розовыми, глаза блестели… Мы сидели на двух пластиковых стульях, которые совсем не подходили друг к другу, за складным столиком в гостиной, и мне казалось, что именно так должна выглядеть нормальная жизнь».

Я сжала пальцы вокруг его руки.

«Вы двое много пережили, да?»

«Мы были бедны. Даже слишком».

«Насколько?»

«Настолько, что у нас не было ни электричества, ни отопления. Настолько, что мы вытаскивали остатки еды из контейнеров возле ресторанов. Моя мать работала официанткой на двух работах, чтобы у нас была хоть крыша над головой. Она ездила на старом красном пикапе, на которой копила три года. Он едва ездил, но она его обожала».

Он бросил ещё один камень — этот упал почти беззвучно.

«Я появился, когда ей было пятнадцать. Её родители — наркоманы — выгнали её из дома, когда узнали. Она бросила школу, жила в реабилитационном центре, цеплялась за жизнь как могла. Это и стало линией, по которой прошла вся её судьба».

«А твой отец?»

«Понятия не имею. Возможно, она тоже не знала кто он».

Он посмотрел на меня резко, словно ожидая осуждения.

«Она ошибалась, но она была сильной женщиной».

«Я не сомневаюсь. Это видно — по тебе».

Но его глаза потемнели.

«Её сутенер — тот самый, кто похитил меня — насиловал её несколько раз в день, когда она не работала на него. Иногда прямо дома. Иногда уводил на всю ночь».

Он говорил тихо, но в каждом слове дрожала сталь.

«Когда это происходило дома, я накрывался одеялом и закрывал уши… Я смотрел в окно до самого рассвета. Никогда не спал».

Я почувствовала, что меня трясёт. Не от страха — от ярости.

«Хочешь знать, что самое ужасное?» — произнёс он.

Я не ответила.

«Несмотря на то, что её насиловали каждый день, она приходила ко мне, обнимала и убеждала, что всё будет хорошо. Она говорила со мной о гневе, будто чувствовала, что мне однажды придётся узнать правду. А может… она просто знала, что не выживет. Что ей нужно подготовить меня к жизни без неё. Она постоянно повторяла одно: месть — не путь. Поднимись над этим. Решай проблему, не будь проблемой».

Я посмотрела на него и сказала мягко, но неизбежно:

«Ты понимаешь, что делаешь именно то, чего она не хотела? Ты посвятил свою жизнь охоте на Коннора Кассана… это и есть месть».

«Это другое».

«Правда?»

«Этот человек — болезнь. Он не остановится. Женщины исчезают каждый день. Он делает с ними то же, что сделали с моей матерью. Он — продолжение своего отца. Это никогда не прекратится».

«И твоё решение — убить его?»

«Да».

«А просто передать его ФБР? ЦРУ?»

«Слишком мягко. Этот человек заслуживает смерть, Сэм».

«Возможно, высокомерно решать, кому жить, а кому умереть», — сказала я.