Непристойные уроки любви - Мюррей Амита - Страница 51

Лайле так и не удалось скрыть правду от Мэйзи. Та узнала, что завтра состоится групповое повешение, и вынудила Лайлу признаться, что одним из двадцати двух проиговоренных будет Сунил, а вешать будут по трое. Девушка лишилась дара речи. Но ненадолго.

– Вы мне собирались сказать или вы собирались сделать так, чтобы я никогда ничего не узнала?

Подумав, Лайла пришла к выводу, что повела себя очень глупо.

– Я боялась, что тебе – или ребенку – навредит, если ты узнаешь, – нервно сказала она.

– Мне куда сильней навредит, если его казнят, а я и попрощаться не смогу!

– Мэйзи, тебе не нужно с ним прощаться. Нам нужно его вытащить. Он – Сунил – думает так же. Мистер Тристрам говорит, что сделает все возможное, чтобы вытащить его. Нет повода прощаться.

Всю ночь Лайла ворочалась в постели, пытаясь выбраться из цепких объятий кошмара, но никак не могла прогнать видение палача, накидывающего петлю на шею Энни. Снова и снова, всю ночь напролет, Энни устремляла на Лайлу обвиняющий взгляд. Не только за то, что та подвела ее, но и за то, что подвела Мэйзи. Проснувшись, Лайла не знала, как выдержит этот день.

Мэйзи была непреклонна в желании увидеться с Сунилом до того, как станет слишком поздно. И Лайла не знала, как ей отказать, как убедить, что нет нужды прощаться, что они спасут ее друга так или иначе.

В ночь перед повешением Гектор проводил Мэйзи к Сунилу в Клеркенуэлл.

Вернулась она отнюдь не подавленной, но яростнее обычного и исполненная уверенности, что Сунила надо спасти во чтобы то ни стало.

На следующий день грум Тристрама повез Мэйзи в Суссекс – ждать там Сунила. Лайла предлагала ей остаться в Лондоне, чтобы увидеть… «Увидеть что? – осведомилась Мэйзи. – Увидеть, останется Сунил в живых или нет?» Она бросала слова, точно вызов. И Лайла покорно согласилась на то, чтобы Мэйзи отвезли ждать Сунила в Суссексе.

В день казни Лайла с утра поехала в коляске к Олд Бейли[11]. Если она думала, что, приехав пораньше, избежит толчеи, она ошибалась. Все было как предупреждал Тристрам. Он говорил, что народу будет прорва. Лайла не предугадала, как больно это ударит по самым потаенным струнам души – прийти сюда, чтобы второй раз в жизни увидеть повешение. Она стиснула рукой горло. Люди, гвалт, толпа, жаждущая крови. Все то же, все совершенно то же, только гораздо страшнее.

Роджер стоял на запятках коляски, новая изысканная полумаска из золотых кружев сидела отлично – закрывала не только глаза, но почти все лицо.

– Боже милосердный, – произнесла Лайла, наверное, уже в шестой раз. – Лондонцам что, совсем нечем заняться, кроме как пялиться на казнь?

– На публичную казнь двадцати двух приговоренных, мисс Лайла. Кто же захочет такое пропустить? – сказал Роджер и оптимистично добавил: – Двадцати одного, если у нас все получится.

Виселицы уже приготовили, петли раскачивались на легком ветерке. День был ясный, ни единое облачко, ни единая капля дождя не грозили испортить церемонию. Все десять тысяч человек – похоже, собралось примерно столько – могли получить превосходный обзор. Разве не сумасшедший дом? Лайла волновалась, как бы не упасть в обморок.

Здесь были представители всех социальных слоев, всех типажей, люди в самых разнообразных костюмах. Кареты, фаэтоны и коляски. Дети с дядюшками, тетушками, дедушками и бабушками. Бойкие уличные торговцы, предлагающие чай и горячие пирожки. Собаки, кошки и, вне всякого сомнения, сотни мышей.

Все уже шло не по плану.

Гектору удалось найти и выкупить труп, мрачно сообщил Тристрам утром, перед тем как они расстались, чтобы отдельно ехать к Олд Бейли. Ростом и сложением покойник походил на Сунила, скончался он всего несколько часов назад, однако мало-мальски пристального осмотра не выдержал бы. Это, однако, была не главная проблема. Главная заключалась в том, что могильщик, как оказалось, не приезжал в тюрьму до групповой казни. Двадцать два тела он собирался забрать после нее. Не было никакой возможности пронести труп в тюрьму и подменить на Сунила. Гектор навестил Сунила, чтобы – якобы – соборовать его, и просветил относительно изменений плана. Удивительно, если новый план сработает, подумала Лайла. Нет, не удивительно. Это будет чудо, если он сработает. Она в отчаянии огляделась по сторонам.

Виселицы стояли на высокой платформе. Приговоренных мужчин и женщин должны были выводить из боковой двери по трое, затем им предстояло подняться по ступенькам на платформу, где всю тройку повесят одновременно. Коляска Лайлы стояла недалеко от виселиц, на углу. Быстрый осмотр показал, что люди, желающие поглядеть на повешение, не только запрудили улицу и площадь, но сгрудились у окон и на крышах домов и во дворах близлежащих магазинов и церкви Гроба Господня. Многие, похоже, всю ночь провели на улице, чтобы утром занять лучшие места.

Сидя в коляске, Лайла не могла отделаться от мысли, что их план безнадежен. Он никак не мог сработать. Людские глаза были повсюду. Зрители, похоже, явились не только из всех частей города, но и приехали из деревень, судя по телегам, нагруженным фермерскими орудиями, и всевозможными говорам, что вились в воздухе, точно нити разноцветной шерсти. Нечто дьявольское было во всем этом, и, стоя здесь, ожидая увидеть, как вешают людей, Лайла чувствовала себя чудовищем. Но какой у нее был выбор?

И тут она заметила другую беговую коляску. Их разделяла по меньшей мере сотня зевак, возможно, две сотни, но ошибиться было невозможно – это был Джонатан в лиловато-красном сюртуке. Он заметил Лайлу, едва она заметила его, и коснулся рукой шляпы. Лайла смотрела на него с ненавистью. Посодействовать тому, чтобы невиновного человека отправили на виселицу, – это одно, но приехать посмотреть, как этого человека вешают… – Лайле злости не хватало. Рука зачесалась, прося снова ударить братца.

К ее безмерному удивлению, Джонатан передал поводья груму, небрежным прыжком соскочил с коляски и принялся протискиваться к ней сквозь толпу. Он снова коснулся шляпы, а затем, не дожидаясь приглашения, забрался в ее коляску и уселся рядом. Она хотела запротестовать, но с другой стороны, если бы он встал рядом с коляской, она бы не услышала его из-за гомона толпы.

– Славные лошади и славный экипаж, – сказал Джонатан, разглядывая серых и коляску. – Не твои, как я понимаю?

– Айвора Тристрама, – коротко ответила Лайла, неотрывно глядя перед собой и не поворачивая к нему головы.

– Мои поздравления. Не знал, что вы настолько близки, что он одалживает тебе своих лошадок.

– Именно так, – холодно сказала она.

– Судя по твоему виду, ты готова к бегам. Только не говори мне, что будешь выступать сегодня, после того как столько раз отрицала это.

– Я совершенно твердо намерена выступить.

Он засмеялся. Похоже, что искренне.

– Снимаю шляпу, Лайла. Я знал, что ты человек хладнокровный, но это превосходит все. Ты посмотришь, как этого человека повесят, а потом поедешь соревноваться с племянником Херрингфорда Горацио на Брайтонских бегах! Это где, на другой стороне Вестминстерского моста, верно? Потрясающе! Да у тебя внутри все из стали! А если весь город будет о тебе судачить, так это лишь пойдет на пользу твоему салону.

Лайла не удостоила его ответом. Действительно, ее репутация заиграет новыми красками, если станет известно, что она позволила всем, от Лондона до Брайтона, пялиться на нее и оценивать. Но бега – не для этого. Она будет в них участвовать, она должна. И если уж ей наплевать, что подумают люди от Лондона до Брайтона, то на мнение Джонатана Марли ей наплевать тем более.

– Ну, я же и вправду известна своей эксцентричностью, – беспечно произнесла она.

– Вижу, твои грум надел по случаю новую маску. Это в честь повешения или в честь твоих первых бегов?

– А ты, Джонатан? – бросила Лайла в ответ. – Явился сюда насладиться плодами своих трудов?

Он немного помолчал. Лайла заметила, как он снимает пушинку с сюртука.