Измена. На острие боли (СИ) - Снежинская Виктория - Страница 11

— Мы работаем точечно. Качество важнее количества.

— Чем могу помочь?

Она открывает папку. Достаёт документы. Цифры, графики, проекты. Говорит — чётко, профессионально. О партнёрстве, о долях, о перспективах.

Я слушаю. Киваю. Отвечаю.

И не могу перестать смотреть на неё.

Что-то в её жестах. В том, как она поправляет волосы — нет, они слишком короткие для этого, но рука всё равно тянется. Рефлекс. Привычка.

Оксана делала так же. Накручивала прядь на палец, когда волновалась.

Совпадение. Должно быть, совпадение.

— Александр Дмитриевич?

Я моргаю. Она смотрит на меня — вопросительно, с едва заметной усмешкой.

— Простите. Задумался. Что вы сказали?

— Спрашивала, устраивают ли вас условия.

Я смотрю на бумаги. Цифры пляшут перед глазами. Не могу сосредоточиться.

— Мне нужно время, — говорю я. — Изучить подробнее.

— Конечно. Я оставлю документы.

Она встаёт. Я тоже.

— Было приятно познакомиться, — говорит она.

— Взаимно.

Наши глаза снова встречаются. И снова — это чувство. Узнавание без узнавания. Эхо чего-то, что было давно.

— Мы встречались раньше? — спрашиваю я.

Она улыбается. Короткой, холодной улыбкой.

— Вряд ли, Александр Дмитриевич. Я бы запомнила.

Она уходит. Дверь закрывается.

Я стою посреди кабинета и чувствую себя так, будто меня ударили. Не знаю чем. Не знаю откуда.

Просто — больно.

Вечером я еду на кладбище.

Не к Крашевским — соврал Элине, что задержусь на работе. Она не спросила. Давно перестала спрашивать.

Востряковское. Участок Вороновых. Белый мрамор, ангел, золотые буквы.

Я прихожу сюда каждую неделю. Иногда — чаще. Когда становится совсем невыносимо.

— Привет, воробей.

Сажусь на скамейку напротив. Достаю ромашки — купил по дороге, как всегда. Белые, простые, её любимые.

— Прости, что давно не был. Работа...

Вру. Даже ей — мёртвой — вру. Не работа. Просто иногда тяжело приезжать. Смотреть на камень, под которым — пустота.

Тело не нашли. Мать сказала — кремировали в тюрьме, так положено. Прах прислали позже. Я сам его хоронил. Маленькая урна в большой могиле. Тогда я не задавал вопросов. Был раздавлен, сломлен. Мать всё организовала — документы, похороны, памятник. Она умела решать проблемы. Теперь я понимаю — слишком хорошо умела.

— Сегодня странный день, — говорю я. — Встретил женщину. Не знаю почему, но... Она напомнила мне тебя.

Ветер шуршит листьями. Ангел склонил голову.

— Глупость, конечно. Ты была другой. Тёплой. А эта — как лёд. Но что-то в ней... Не могу объяснить.

Я достаю из кармана сигареты. Закуриваю. Бросил десять лет назад. Иногда срываюсь.

— Я скучаю по тебе, Оксана. Каждый день. Каждую ночь. Пятнадцать лет — а всё как вчера.

Тишина. Только ветер, только птицы, только шум города вдалеке.

— Мать говорит, что ты украла деньги. Что изменяла мне. Что наш ребёнок — не мой.

Дым горчит в горле.

— Я не верю ей. Никогда не верил. Но... почему ты не написала? Почему ни одного письма? Если любила — почему молчала?

Вопросы, которые мучают меня пятнадцать лет. Ответов нет. Не будет никогда.

— Я пытался узнать. Тогда, после... После того, как узнал. Но тебя уже не было. Похоронили раньше, чем я успел приехать.

Мать организовала всё. Быстро, чисто, без следов. Как она умеет.

— Иногда я думаю — а что, если ты жива? Где-то там, далеко? Что, если меня обманули?

Смеюсь. Горько, безрадостно.

— Видишь, до чего дошёл? Фантазирую о мёртвых. Патология.

Сигарета догорает. Я встаю. Кладу ромашки на могилу.

— Я люблю тебя, воробей. Любил, люблю и буду любить. Пока дышу. И после — если есть это «после».

Я ухожу. Не оглядываюсь.

За спиной — камень с именем женщины, которая была моим всем.

И которой, может быть, никогда не существовало.

Ночь.

Я не сплю.

Лежу в постели — Элина рядом, её дыхание ровное, спокойное — и смотрю в потолок.

Мирослава Веснина.

Я пробил её через службу безопасности. Биография — чистая. Родилась в Саратове, училась в Москве, работала в инвестициях. Ничего подозрительного.

Но до 2010 года — пусто. Никаких записей, никаких следов. Как будто появилась из ниоткуда.

Странно.

Хотя — мало ли. Люди меняют имена, переезжают, начинают заново. Не моё дело.

Но я не могу перестать думать о ней.

О её глазах — холодных, светлых. О её голосе — низком, хриплом. О её руках — о том, как они двигались.

Оксана делала так же. Точно так же.

Совпадение.

Должно быть, совпадение.

Я закрываю глаза. Пытаюсь уснуть.

Вижу её лицо. Не Мирославы — Оксаны. Молодой, улыбающейся. Той, которая ждала меня дома. Которая засыпала на моём плече. Которая говорила: «Я люблю тебя больше жизни».

Где ты сейчас, воробей?

Где — на самом деле?

Знаете, что такое ад?

Не огонь, не черти с вилами. Это сказки для детей.

Ад — это жить с виной, которую невозможно искупить.

Я виноват. В её смерти. В том, что не приехал, не разобрался, не спас.

Мать сказала: она украла деньги. Показала доказательства — подписи, счета. Сказала: она изменяла тебе. Показала фотографии — какой-то мужчина, ресторан, её рука в его руке.

Я поверил.

Не ей — матери. Бумагам. Фотографиям.

Не женщине, которую любил. Не своей жене.

Почему?

Потому что было проще. Потому что гнев легче боли. Потому что ненавидеть — проще, чем ждать.

Я ненавидел её. Несколько месяцев — пока не узнал, что она умерла.

И тогда ненависть превратилась в то, что ещё хуже.

В вину.

Элина шевелится рядом. Просыпается.

— Не спишь?

— Нет.

— Что-то случилось?

— Нет.

Она садится. Смотрит на меня в темноте.

— Ты был на кладбище?

Я не отвечаю. Не надо.

— Саша...

— Не сейчас, Элина.

— Пятнадцать лет, — говорит она тихо. — Пятнадцать лет ты ходишь на её могилу. А я...

— Не сейчас.

Она замолкает. Ложится обратно. Отворачивается к стене.

Между нами — пропасть. Пятнадцать лет пропасти. Мы спим в одной кровати, живём в одном доме, носим одну фамилию.

И совершенно чужие друг другу.

Я встаю. Иду в кабинет. Наливаю виски — двойной, без льда.

На стене — фотография. Мы с Элиной, свадьба, улыбки для камеры. Красивая пара. Идеальный брак.

Ложь. Всё — ложь.

Рядом — другая фотография. Маленькая, в серебряной рамке, спрятанная за книгами.

Оксана.

Её улыбка. Её глаза. Её руки на моих плечах.

Мы были счастливы. По-настоящему, до боли. Я думал — навсегда.

А потом — арест. Приговор. Смерть.

И я — остался.

Жить. Дышать. Существовать.

Потому что умереть — слишком легко. Слишком просто.

Надо нести крест. До конца.

Утром я звоню Маргарите.

— Назначьте повторную встречу с Весниной.

— Когда?

— Как можно скорее.

Пауза.

— Вас заинтересовал проект?

Проект. Да. Конечно.

— Да, — говорю я. — Очень заинтересовал.

Кладу трубку.

Смотрю на своё отражение в тёмном экране телефона. Лицо человека, который давно умер внутри. Который ходит, говорит, работает — но не живёт.

Мирослава Веснина.

Холодные глаза, острые скулы, жест — рука тянется поправить волосы, которых нет.

Кто ты?

Откуда ты?

Почему — больно смотреть на тебя?

ГЛАВА 7

Элина Время: Настоящее, октябрь 2025

Я увидела её на фотографии.

Маргарита прислала отчёт о встречах Александра за неделю — я прошу об этом регулярно, она думает, что для дела. Деловые контакты, потенциальные партнёры, имена, лица.

И среди прочих — она.

Мирослава Веснина. Платиновый блонд, холодные глаза, острые скулы. Красивая. Слишком красивая. Опасно красивая.