Измена. На острие боли (СИ) - Снежинская Виктория - Страница 7

И — тишина.

Долгая, страшная, бесконечная.

А потом — крик.

Тонкий, слабый, похожий на мяуканье котёнка.

Мой сын.

— Мальчик, — сказала врач.

Она держала его — маленького, красного, измазанного кровью и слизью. Он кричал — надрывно, отчаянно, будто жаловался на несправедливость этого мира.

— Дайте мне, — прохрипела я. — Пожалуйста...

Они что-то делали — обрезали пуповину, вытирали, взвешивали. Я тянула руки, но они были как чужие — не слушались, дрожали.

— Два сто, — сказала медсестра. — Маловесный.

— Дайте мне его!

Наконец — наконец! — его положили мне на грудь. Тёплого, мокрого, живого. Он перестал кричать — уткнулся носом в мою кожу и замер.

Я смотрела на него.

И мир исчез.

Не было больше тюрьмы, решёток, серых стен. Не было боли, страха, отчаяния. Не было прошлого, не было будущего.

Только он. Только сейчас. Только мы вдвоём.

— Привет, — прошептала я. — Привет, маленький. Это мама.

Он открыл глаза.

Серые. Сашины.

Меня прошило насквозь — от макушки до пяток. Разряд, который выбил воздух из лёгких и слёзы из глаз.

— Алёша, — сказала я. — Алёшенька. Моё солнце. Моя жизнь.

Он смотрел на меня. Не плакал — просто смотрел. Как будто запоминал. Как будто знал что-то, чего не знала я.

Его пальцы — крошечные, с ноготками, как чешуйки — шевельнулись. Нашли мой мизинец. Сжали.

Я плакала. Не от боли — от счастья. От невозможного, невыносимого счастья, которое разрывало грудь.

— Я люблю тебя, — шептала я. — Слышишь? Люблю больше жизни. Мы справимся. Ты и я. Нам никто не нужен. Мы выберемся отсюда, найдём дом, будем счастливы. Я обещаю. Мама обещает.

Он слушал. Смотрел серыми глазами — Сашиными глазами, проклятыми, любимыми — и сжимал мой палец.

Знаете, что такое вечность?

Это не миллионы лет. Не расстояние до звёзд. Не пустота между галактиками.

Вечность — это шестнадцать минут с сыном на груди.

Каждая секунда растянулась в час. Каждый его вздох был как целая жизнь. Я запоминала всё — каждую чёрточку, каждую складочку, каждую ресничку.

Его нос — маленький, курносый. Мой.

Его губы — изогнутые луком. Мои.

Его глаза — серые, глубокие. Его.

Подбородок с ямочкой. Тоже его.

Мой сын был похож на нас обоих. На меня и на человека, который нас предал. Это было больно — и прекрасно одновременно. Как всё в жизни. Как сама жизнь.

— Расскажу тебе сказку, — шептала я. — Про воробья и великана. Жил-был маленький воробей...

Он слушал. Моргал. Сжимал палец.

— Воробей жил в большом-большом городе. Он был совсем один — ни мамы, ни папы, ни гнезда. Но однажды он встретил великана...

Великана, который обещал защищать. Который врал.

Но это — не для детской сказки.

— Великан взял воробья в ладони и сказал: ты теперь мой. И понёс его в свой замок. И они жили...

Я осеклась.

Счастливо?

Нет. Не эта сказка.

— Они жили, — продолжила я. — Просто жили. День за днём. И это было... достаточно.

Алёша смотрел на меня. В его глазах — что-то странное. Не младенческое. Взрослое почти.

Как будто он понимал.

Как будто знал что-то.

На девятой минуте врач подошла ближе.

— Как он?

Я посмотрела на сына. Он дышал — часто, поверхностно. Губы — синеватые. Кожа — бледная.

— Он... он какой-то...

— Дайте.

Она взяла его — осторожно, профессионально. Приложила стетоскоп к крошечной груди. Её лицо изменилось.

— Что? — мой голос сорвался. — Что с ним?

— Сердце. Аритмия.

— Что это значит?!

Она не ответила. Крикнула что-то медсестре. Зазвенели инструменты, зашелестели халаты.

— Отдайте мне! — я попыталась встать, но тело не слушалось. — Отдайте моего сына!

— Лежите! Мы пытаемся помочь!

Его унесли — на соседний стол, под другую лампу. Я видела только спины в белых халатах, слышала только обрывки слов:

— Брадикардия...

— Кислород...

— Не отвечает...

— Отдайте! — кричала я. — Пожалуйста! Мне нужно быть с ним!

Никто не слушал.

Вечность длилась минуту. Две. Три.

А потом — тишина.

Та самая тишина. В которой тонут.

— Мне очень жаль.

Врач стояла передо мной. Её лицо — усталое, серое, как стены вокруг.

— Что? — прошептала я. — Что — жаль?

— Его сердце... Врождённый дефект. Мы не могли знать без УЗИ. Здесь нет оборудования...

— Нет.

— Мне очень жаль.

— НЕТ!

Я рванулась — с кровати, с простыней, прилипших к коже. Ноги подогнулись, я упала на колени. Поползла — к тому столу, к той лампе, к моему сыну.

— Алёша! Алёшенька!

Они пытались меня остановить. Чьи-то руки на плечах, голоса надо мной.

— Успокойтесь! Вам нельзя...

— ОТПУСТИТЕ МЕНЯ!

Я добралась. Поднялась. Посмотрела.

Он лежал на столе — маленький, синеватый, неподвижный. Глаза закрыты. Губы — серые. Грудь не поднималась.

— Нет, — прошептала я. — Нет, нет, нет...

Я взяла его. Прижала к себе. Он был тёплый ещё. Тёплый и лёгкий. Как птенец, выпавший из гнезда.

— Алёшенька. Маленький. Открой глаза. Посмотри на маму.

Он не открыл.

— Пожалуйста. Пожалуйста, солнышко. Мама здесь. Мама с тобой.

Тишина. Только гул ламп. Только стук моего сердца — бешеный, оглушающий.

— Я буду хорошей, — шептала я. — Слышишь? Буду самой лучшей мамой. Буду петь тебе песни. Буду читать сказки. Только открой глаза. Пожалуйста. Ну пожалуйста...

Он не открыл.

Он не откроет никогда.

Шестнадцать минут.

Вся его жизнь — шестнадцать минут.

Первый вздох. Первый взгляд. Первое прикосновение — его пальцы вокруг моего мизинца. И — последний выдох. Который я не услышала. Который украли, унесли, спрятали за спинами в белых халатах.

Шестнадцать минут.

Я держала его — мёртвого, остывающего — и выла. Не кричала — выла. Как животное. Как волчица над мёртвым волчонком. Звук, который не был человеческим. Который шёл откуда-то из глубины — из того места, где живёт душа.

Если она у меня ещё была.

— Отдайте, — говорила врач. — Вам нужен покой.

— Нет.

— Мы должны...

— НЕТ!

Я вцепилась в него — в моего сына, в моего Алёшу, в единственное, что у меня осталось. Они не заберут. Не отнимут. Не посмеют.

— Укол, — сказала врач. — Быстро.

Чьи-то руки. Игла в плече. Холод, растекающийся по венам.

— Нет... — прошептала я. — Не надо... Мне нужно быть с ним...

Мир поплыл. Расфокусировался. Лица превратились в пятна, голоса — в гул.

Последнее, что я видела — его лицо. Маленькое, спокойное. Серые глаза — закрытые навсегда.

— Алёша...

Темнота.

Я не помню, сколько прошло.

Когда очнулась — была ночь. Или день. За матовым окном — свет. Или тьма. Какая разница.

Живот — пустой. Плоский почти. Будто ничего не было. Будто он мне приснился — мой сын, мои шестнадцать минут, моя любовь.

Но боль — боль была настоящей. Она сидела в груди, как зверь. Грызла рёбра, рвала сердце, выедала внутренности.

Я села. Огляделась.

Та же санчасть. Та же кровать. Та же лампа.

Но — без него.

— Где? — прохрипела я. — Где он?

Медсестра — другая, не та, что ночью — подняла голову.

— Кто?

— Мой сын. Где мой сын?

Она отвела глаза.

— Забрали.

— Куда?!

— На... на кладбище. При колонии.

Кладбище. При колонии.

Деревянные колышки с номерами. Безымянные могилы. Сектор для некрещёных.

— Нет, — сказала я. — Нет, я должна... Я должна быть там. Я должна его похоронить.

— Это невозможно. Вы — осуждённая. Вам не положено...

— МНЕ НЕ ПОЛОЖЕНО ПОХОРОНИТЬ СОБСТВЕННОГО СЫНА?!

Я кричала. Рвалась с кровати. Меня держали — руки, ремни, слова.

— Успокойтесь! Вам нельзя! Врача позовите!

Снова укол. Снова холод. Снова темнота.

Но перед тем, как провалиться — я поклялась.

Не богу. Не себе. Ему — моему Алёше.