Измена. На острие боли (СИ) - Снежинская Виктория - Страница 8

Я выживу. Я выберусь. И те, кто это сделал — заплатят.

Все до единого.

Это я тебе обещаю, сынок.

Мама обещает.

Знаете, что страшнее смерти?

Жить после неё.

Просыпаться утром и помнить, что его больше нет. Чувствовать пустоту — не в животе, в груди. Там, где билось сердце. Там, где жила любовь.

Теперь там — чёрная дыра. Холодная, бесконечная. Она засасывает всё живое — радость, надежду, слёзы. Оставляет только злость.

И ненависть.

Я ненавидела. Всё и всех. Врачей, которые не спасли. Охранников, которые не пустили на похороны. Стены, потолок, лампы.

Зинаиду — которая столкнула меня в эту пропасть.

Элину — которая заняла моё место.

Сашу — который позволил.

Себя — которая верила.

Ненависть — странная вещь. Она держит на плаву, когда хочется утонуть. Она заставляет дышать, когда хочется перестать. Она даёт цель — когда всё остальное отняли.

Первые дни я не вставала. Лежала, смотрела в потолок. Считала трещины — сто сорок семь. Знакомые, как линии на ладони.

На третий день — встала. Дошла до окна. Посмотрела на мир за решёткой.

Весна. Солнце. Птицы поют.

Мой сын — в земле. В безымянной могиле. С номером вместо имени.

А я — здесь. Живая. Если это можно назвать жизнью.

На пятый день пришла Марго.

Она вышла из карантина, узнала про меня, добилась свидания.

— Куколка.

Она села рядом. Не обняла — Марго не обнимала. Просто положила руку на мою — тяжёлую, в татуировках.

— Я знаю, — сказала она. — Слышала.

Я молчала. Говорить было нечего.

— Хочешь совет?

Пауза. Я не ответила. Она продолжила:

— Не сдавайся. Слышишь? Не смей сдаваться. Они этого хотят — чтобы ты сломалась, сгнила здесь, исчезла. Не дай им.

— Зачем?

Одно слово. Пустое, как я сама.

— Затем, что ты — мать. Была ею шестнадцать минут. Будешь всегда. Он смотрит на тебя откуда-то. И видит, как ты сдаёшься. Ты этого хочешь?

Я подняла глаза. Впервые за дни.

— Он... он умер.

— Люди умирают. Это не конец. Конец — это когда ты перестаёшь жить за них. Понимаешь?

Я не понимала. Но что-то шевельнулось — там, где была чёрная дыра. Маленькое. Слабое. Живое.

— Как мне жить? — прошептала я. — Как — после этого?

Марго посмотрела на меня. Долго, тяжело.

— Один день за раз. Сегодня — проснись. Завтра — встань. Послезавтра — поешь. И так — пока не научишься дышать без него.

— Я не могу.

— Можешь. Детдомовские — можем. Мы всё можем. Нас не сломать.

Она встала. Пошла к двери.

— Марго.

— Что?

— Спасибо.

Она обернулась. На её лице — что-то похожее на улыбку.

— Выживи, куколка. А потом — отомсти. За него. За себя. За всех нас.

Она ушла.

Я осталась.

В ту ночь я не спала.

Лежала в темноте и думала. Впервые за дни — не о нём. О них.

О тех, кто это сделал.

Зинаида. Эдуард Крашевский. Элина.

И он. Саша. Александр Дмитриевич Воронов.

Который обещал: «Я никогда вас не предам».

Который не пришёл.

Который сейчас — где? В постели с Элиной? В своём пентхаусе? На деловом ужине?

Знает ли он, что у него был сын? Что сын умер? Что похоронен в безымянной могиле — колышек с номером, никакого имени?

Знает — и молчит? Или не знает — потому что не хочет знать?

Что хуже?

Я не могла решить.

Но одно знала точно: он заплатит. Они все заплатят.

Не сейчас. Не завтра. Может, через годы.

Но заплатят.

Это я пообещала Алёше — в ту ночь, когда держала его мёртвого. Это я пообещала себе — в эту ночь, когда научилась ненавидеть.

Пятнадцать лет — долгий срок.

Достаточный, чтобы спланировать месть.

ГЛАВА 5

Мирослава Время: Настоящее, сентябрь 2025

Ворота открываются медленно.

Железные, ржавые, с облупившейся зелёной краской. Они скрипят — протяжно, тоскливо, как старик, который устал жить. За пятнадцать лет я слышала этот звук сотни раз. Ворота открывались, чтобы впустить новых. Закрывались, чтобы похоронить заживо.

Сегодня они открываются для меня.

Я стою на пороге — между двумя мирами. Позади — серые стены, колючая проволока, бараки, которые помнят мой крик, мои слёзы, моё молчание. Впереди — небо. Огромное, осеннее, с клочьями облаков, похожих на рваную вату.

Свобода.

Странное слово. Пустое почти. Я разучилась понимать, что оно значит.

— Воронова! — голос конвоира. — Выходи. Чего встала?

Воронова.

Это имя — как старая кожа. Та, которую змея сбрасывает весной. Я ношу его ещё несколько часов. Потом — сброшу. Навсегда.

Я делаю шаг. Первый шаг за пятнадцать лет — по ту сторону ворот.

Сентябрьское солнце бьёт в глаза. Яркое, безжалостное. Я щурюсь — отвыкла от света. Там, внутри, всё было серым. Стены, небо, лица. Даже солнце казалось серым, процеженным сквозь решётки.

А здесь — цвета. Жёлтые листья на деревьях. Красный кирпич остановки. Синий автобус вдалеке.

Мир — цветной.

Я — нет.

Пятнадцать лет.

Это не срок. Это — жизнь. Целая, отдельная, закончившаяся.

Женщина, которая вошла в эти ворота, была другой. Оксана Воронова, двадцать пять лет, беременная, влюблённая, сломанная. Она верила в людей. В справедливость. В любовь.

Женщина, которая выходит — не верит ни во что.

Кроме мести.

Я иду к остановке. Спортивная сумка на плече — всё моё имущество. Документы, деньги, смена одежды. Пятнадцать лет жизни — в одной сумке.

На остановке пусто. Расписание — выцветшее, нечитаемое. Автобус до станции — раз в два часа.

Я сажусь на скамейку. Достаю телефон — простой, кнопочный, купленный ещё внутри через охранника за три блока сигарет. Набираю номер.

— Слушаю.

— Это я.

Пауза. Голос на том конце — женский, хриплый, знакомый.

— Вышла?

— Да.

— Где?

— Остановка у ИК-7. Жду автобус.

— Машина будет через час. Чёрный внедорожник. Номер запомнишь?

Она диктует. Я запоминаю.

— Документы готовы?

— Всё готово. Квартира, карты, легенда. Как договаривались.

— Хорошо.

— Мира.

Я молчу. Это имя — новое, непривычное ещё. Но правильное.

— Ты уверена? — спрашивает голос. — Ещё не поздно отступить. Уехать куда-нибудь. Начать заново.

Начать заново.

Смешно.

— Нет, — говорю я. — Не отступлю.

— Тогда удачи. Она тебе понадобится.

Связь обрывается.

Я смотрю на телефон. Потом — на небо. Потом — на свои руки.

Они изменились за эти годы. Огрубели, покрылись мозолями. На левом запястье — шрам. Тонкий, белый, почти незаметный.

Первый год. Осколок зеркала. Тёмная ночь, когда я решила, что больше не могу.

Мамка нашла меня в луже крови. Зашила сама — она была хирургом когда-то, в другой жизни. Потом сидела рядом и говорила:

— Умереть легко. Любая дура справится. А ты попробуй выжить назло. Пусть те, кто тебя закопал, не спят ночами.

Я выжила.

Назло.

Машина приезжает ровно через час. Чёрный внедорожник, тонированные стёкла. За рулём — женщина лет сорока, с короткой стрижкой и татуировкой на шее.

Марго.

Она вышла три года назад. Мы держали связь — записки, передачи, редкие звонки. Она была моими глазами и руками снаружи. Она готовила почву.

— Куколка, — говорит она, когда я сажусь. — Выглядишь как смерть.

— Спасибо.

— Это комплимент. Смерть — красивая. Холодная и красивая.

Она трогается с места. Колония исчезает в зеркале заднего вида — серое пятно на фоне леса.

Я не оглядываюсь.

— Куда сначала? — спрашивает Марго.

— В Москву.

— А потом?

— На кладбище.

Она косится на меня. Ничего не спрашивает. Марго умеет молчать — редкое качество.

За окном — Россия. Поля, перелески, деревни с покосившимися заборами. Нормальная жизнь, нормальные люди.