Конец партии (СИ) - Самтенко Мария - Страница 14

Первые секунды мы присматриваемся друг к другу. Потом обмениваемся информацией: я рассказываю про Глайвиц, а Максим — про Степанова.

— Михаилу Александровичу удалось сбежать, когда его везли в Мюнхен. По моим подсчетам, уже два дня как должен быть в Петербурге, — начинает Максим, и я обнаруживаю, что этот паршивый мир снова начинает мне нравиться. — Не поймите меня неправильно, но он был абсолютно уверен, что вы погибли. Во время нашей последней беседы господин Степанов утверждал, что вас застрелили у него на глазах.

Еще бы! Светлость видел, как в меня стреляли, видел, как я падаю. А потом эти разговоры про «контрольный вы голову» и то, что меня нужно закопать вместе с поляками. Страшно представить, что он почувствовал!

— Как он? Плохо?..

Звучит идиотски, но Максим Максимович даже не улыбается. Глаза остаются колкими и холодными.

— Терпимо, — уклончиво отвечает этот человек-пулемет — Уверен, наш дорогой друг очень обрадуется, когда узнает, что вы живы. Возможно, даже попытается лично приехать за вами — но это как раз было бы нежелательно. Взгляните сюда.

Он вытаскивает из кармана сложенный лист газетной бумаги. Стряхивает папиросные крошки, разворачивает и показывает мне короткую заметку про… жестокое убийство в пригороде Мюнхена!

Забираю вырезку, пробегаюсь глазами. Не все получается прочитать, но то, что есть, больше похоже на сценарий триллера!

— Сломанный грузовик посреди ночного шоссе и шесть замороженных трупов без денег и документов? По-моему, это можно экранизировать!

Глава 10.2

Я честно признаюсь, что ничего не поняла, и Максим Максимович рассказывает долгожданные подробности. Пожалуй, их даже больше, чем можно было узнать от Степанова, и я немедленно задаюсь вопросом, для чего это нужно. Он что, завербовать меня хочет? А зачем? Если работать в интересах нашей страны, так вокруг меня хороводы водить не нужно, я и так все сделаю. А если для каких-нибудь британцев, французов и так далее, то сразу до свидания. Тут главное, чтобы не оказалось, что он сам куда-то налево работает, а я об этом не знаю.

Правда, сейчас я все равно не боец, и лучше делать вид, что меня ничего не настораживает. Потом разберемся.

Но информацию Максим Максимович, конечно, дает любопытную.

Провокация в Глайвице, она же «Операция „Консервы“» проводилась под руководством офицера разведки Третьего рейха Альфреда Науйокса. Нацисты планировали инсценировать нападение поляков в трех местах. Про радиостанцию мы со светлостью догадались — это, в общем-то, было на поверхности — но план, как выяснилось, включал еще нападение на таможенный пункт и лесничество.

Вот прямо на нас со Степановым и выяснилось, да.

Среди агентов абвера и гестапо отобрали людей со знанием польского, нарядили их в нужное обмундирование — тут Максим Максимович останавливает рассказ и добавляет, что за доставку одежды и прочих технических средств отвечал адмирал Канарис. Еще при жизни, так сказать.

Предполагалось, что переодетые агенты нападут на радиостанцию, запрут персонал в каком-нибудь подсобном помещении и передадут в эфир агрессивное сообщение на польском. Потом — беспорядочная стрельба, и наконец «поляки» отступают, оставив несколько убитых для достоверности.

Для этого решили использовать узников концлагерей. Их доставили в местную тюрьму, а после сигнала к началу операции вывезли, переодели в польскую форму и убили с помощью смертельной инъекции.

Именно эту часть операции, кстати, видели мы со Степановым. Причем нельзя исключать, что из-за нас у нацистов произошел сдвиг по времени. Светлость же сломал грузовик с трупами, и как знать, насколько это задержало всю группу.

После того, как трупы — их называли «консервы» были доставлены на место провокации, живые агенты дополнительно расстреляли их и разложили в художественных позах. Здесь Максим Максимович с легким цинизмом добавляет, что смысл предварительной смертельной инъекции от него ускользнул. Почему бы просто не застрелить узников? Это недостаточно надежно?

— Кхм, — я невольно касаюсь виска, ощупываю подживающую рану. — Знаете, я бы сказала, что да. Недостаточно.

Человек-пулемет улыбается впервые за нашу беседу. То еще зрелище, надо сказать. Впрочем, в подвале и в окружении банок с вареньем и соленьями это выглядит даже как-то и по-домашнему.

— Но в целом провокация удалось? Никто ничего не заподозрил?

— О, знаете, руководству Рейха плевать. Наш с вами общий знакомый считает, что нападение «Польши» должно было выглядеть достоверным настолько, насколько это позволяет Франции и Британии не выполнять союзнические обязательства. Общеизвестно, что они обязались защищать Польшу от германской агрессии, но не в том случае, если поляки нападут первыми.

— И?..

В нашем мире, помнится, с сентября тысяча девятьсот тридцать девятого года по май тысяча девятьсот сорокового шла так называемая «Странная война», она же «Сидячая война». То есть войну-то Гитлеру объявили, но боевых действий, можно сказать, и не было. Отмечались только редкие бомбардировки, локальные стычки и столкновения на море.

А в этом мире, рассказывает Максим Максимович, не было и этого. Гитлер жрет Польшу, все осуждают, но никто ничего не предпринимает. В том числе и Российская Империя, которая заняла выжидательную позицию. Подписание пакта с Германией сорвалось, с Францией, Великобританией, и другими участниками будущей антигитлеровской коалиции тоже пока не сложилось. Светлость, кстати, упоминал, что там были какие-то дипломатические проблемы — кажется, эти страны опасались, что их затянет в нашу войну с Японией.

Максим Максимович добавляет, что в пользу этой версии говорит и то, что инцидент в Глайвице почти не освещается внутри страны. Фюрер даже не упомянул о нем, когда говорил о войне с Польшей. Там было много про польскую агрессию, но в основном общими фразами.

Тем не менее, официальное следствие ведется, и начальник уголовной полиции Артур Небе даже велел изготовить электрифицированный макет для демонстрации «инцидента в Глайвице». Но только в Глайвице, в той самой радиовышке. Про таможню и лесничество обычно молчат.

— Ясно, — киваю я, и, убедившись, что собеседник договорил, возвращаюсь к газетной вырезке. — А можно как-нибудь подробнее насчет этого? Мне очень хочется узнать, как там Михаил Александрович. Получается, он заморозил нацистов и сбежал?

Максим Максимович рассказывает: да, именно так все и было. Степанов объявился на следующий день после инцидента в Глайвице. Рассказал про случившееся на таможне и добавил, что видел, как меня убили, вот собственными глазами. И ничего не смог сделать.

Когда нацисты стали обсуждать, что заберут его с собой, а мое тело закопают в лесу, он не выдержал и применил дар электричества. Светлость оглушили, и очнулся он уже в дороге. Нацисты не знали, что у него два дара. Они видели, как он использовал дар электричества, и приняли меры — и тогда Степанов использовал лед.

В другое время он, может, и пожалел бы людей, выполнявших приказ. Подумал бы, что, возможно, не все из них были идейными нацистами и заслуживали смерти. Но в тот момент он был совершенно не в состоянии рассуждать логически. Степанов даже не стал с ними разговаривать — просто заморозил грузовик вместе с людьми и сбежал.

— Если бы ваш супруг хоть на секунду заподозрил, что вы не погибли…

— Плевать я хотела на дохлых нацистов! — не выдерживаю я. — Главное, что сбежал! И вернулся домой, а не повесился на ближайшем столбе! Ох… простите, я вас перебила. Я не хотела.

— Ничего страшного, — кивает Максим Максимович. — Из неприятного — в машине могли остаться его отпечатки, а местный уголовный розыск, увы, весьма педантичен к таким вещам. И они, конечно, не станут разбирать, что те, кто вез вашего супруга в грузовике, напали на мирный таможенный пункт и похитили гражданское лицо. Поэтому Михаилу Александровичу не желательно появляться в Германии, и, тем более, в Глайвице. Но вы не волнуйтесь. Вас ни в коем случае не оставят здесь. Поправляйтесь, а мы позаботимся о легенде и документах.