Конец партии (СИ) - Самтенко Мария - Страница 15

Часть 2

Гарде. Глава 11.1

До конца декабря я обитаю в подвале, на уже обжитом мной старом матрасе в окружении банок с соленьями и вареньями. Когда холодает, Ганс и Марта ненадолго переселяют меня наверх, в комнату сына — он сейчас в армии. Очень надеюсь, кстати, что не пострадает и вернется домой живым, а то я и так тут по уши в моральных долгах.

В комнате теплее, но больше риска, что меня кто-то заметит и сдаст — например, парочка любопытных соседей, по описанию Ганса чуть ли не духовных братьев Никитушки Боровицкого. Поэтому я стараюсь пореже выходить и почаще сидеть в подвале, а если холодно или просто знобит из-за ран, кутаюсь в одеяла.

В этом мире я уже лечила огнестрел, и, надо сказать, в петербургской больнице мне понравилось гораздо больше. А тут, в Глайвице, не только с условиями проблема, но и с лекарствами, по крайней мере, теми, что в свободном доступе у простых немцев. Конечно, лечить гражданских — это не мучить пленных в концлагере, и доктор Менгеле, или кто тут за это отвечает, явно не считает снабжение аптек приоритетной задачей. Или не Менгеле? Не суть важно.

В общем, раны заживают непросто. Марта рассказывает, что в самом начале она даже думала положить меня в больницу по документам племянницы. Но мне, во-первых, не настолько плохо, а, во-вторых, совершенно не улыбается начать материть Гитлера в минуту беспамятства, подставив тем самым приютившую меня семью.

В итоге все обходится малой кровью. К появлению Максима Максимовича мне уже намного лучше, и просить его добыть что-то вроде пенициллина нет необходимости. Потом и раны заживают, оставляя на память о Глайвице три живописных шрама — на боку, на груди и на виске. Последний выглядит так, словно меня начали расстреливать, но не сложилось — хотя рана там была самая легкая. А самый скромный шрам, как ни странно, получился на груди, от раны, доставившей больше всего проблем. Но и тут надо радоваться, что пуля не пробила легкое, а застряла в ребре. Причем я поняла это потом. Тогда, в моменте, мне было очень тяжело что-то анализировать.

Чтобы не скучать в подвале, я выпрашиваю книги. Ганс и Марта — не особые любители чтения, так что выбор небольшой. И все, конечно же, на немецком — спасибо, Максим Максимович приносит словарь взамен моего, оставшегося на таможне.

Жизнь определенно не готовила меня читать Гете в оригинале! Если «Фауст» — это еще ничего, то «Страдания юного Вертера» я выношу с трудом. Главного героя хочется пристрелить уже с середины сюжета, и я очень радуюсь, когда это наконец-то происходит в финале.

Рождество я отмечаю вместе с Мартой и Гансом. Гитлер его вроде как пытался переименовать в Йоль, но как-то вяло. Переписали несколько гимнов, добавили нацистский и языческий колорит, но без особых стараний. Все отмечают, как привыкли, с елками, игрушками, подарками и накрытым столом.

По крайней мере, у Ганса с Мартой все очень мило и пасторально, не считая печенек в виде свастики, которые мне даже в руки брать неприятно. Заметив это, хозяева рассказывают, что слышали про новогодние игрушки в виде головы фюрера — но сами такие не видели, так что, может, это и выдумки. Не знаю, но месте Гитлера мне было бы неприятно висеть в таком виде на елочке.

После Рождества появляется Максим Максимович с документами и инструкциями. Я прощаюсь и с Гансом и Мартой, и с человеком-пулеметом, а новый, тысяча девятьсот сороковой год встречаю уже в Мюнхене.

Глава 11.2

Новогодний Мюнхен выглядит не слишком нарядно. Главный праздник тут все-таки Рождество, да и на него не особо старались украшать улицы. Ярмарки и все остальное если и были, то к первым числам января уже свернулись.

Я заселяюсь в гостиницу по документам на имя княжны Анастасии. От этого стойкие ассоциации со старым мультфильмом, хотя фамилия в моих фальшивых документах не Романова, а другая.

Романовым сейчас лучше по Европе не ездить. Международная обстановка накаляется, заключаются странные союзы, все предыдущие мирные договоры используются в качестве туалетной бумаги, и кто знает, в какой момент и в какой стране решат схватить человека с царской фамилией и как использовать его против Российской Империи. Тут даже Есения, насколько мне известно, засобиралась куда-то в нейтральные страны — не хочет оставаться в пригородах Мюнхена. К ней, кстати, можно бы заехать, но общаться после всего как-то не тянет. Да и новость о том, что я выжила, боюсь, ее не обрадует. Из них самый нормальный — Василий, но он отбывает наказание, а в тюрьму я пока не собираюсь.

Три дня я провожу в Мюнхене в ожидании встречи со Скрябиным, нашим послом в Рейхе — он должен приехать из Берлина. Кстати, раньше я была уверена, что все эти особы с дипломатическим статусом безвылазно сидят в посольских резиденциях и занимаются своими обязанностями вроде переговоров и так далее — как же! Скрябин то там, то здесь. Хотя, наверно, я и на Освальде Райнере должна была заподозрить, что реальность слегка отличается от моих представлений.

Здесь, в Мюнхене, я в основном сижу в гостинице. Два раза в день выбираюсь на прогулки — встреча со Скрябиным должна состояться в пивном зале Хофбройхаус. Мне сообщили время встречи, но сказали, что с днем могут быть накладки. Поэтому я прихожу в назначенное время, сижу час над ужином или обедом и ухожу, чтобы вернуться.

И да, этот пивной зал я тоже озадачиваю требованием принести лимонад. Казалось бы, я тут одна, без Степанова, и ничего не мешает выпить пива — но сама мысль об этом вызывает отвращение. Быстрей бы увидеть светлость! Ужасно хочется обнять его.

А что касается пивного зала «Бюргербройкеллер», так после нашего с Эльзером неудачного покушения на Гитлера здание закрыто и нуждается в серьезном ремонте. Люди тогда не пострадали, их успели вывести, и взрыв прогремел в пустом здании, но разрушения видно даже с улицы. Про это писали в газетах еще когда мы со светлостью не уехали в Глайвиц — правда, ход следствия там не освещали. Но тема вскоре замялась — скорее всего, карты спутало мертвое тело агента абвера. И если полицаи не схватили Эльзера на границе, как в нашем мире — а об этом, опять же, не было никаких новостей, да и с чего бы теперь им его хватать — логично, что взрыв в «Бюргербройкеллере» связали с убийством адмирала Канариса. Агентам абвера, думаю, сейчас совершенно нескучно.

На третий день в Мюнхене наконец-то встречаюсь со Скрябиным. Когда я прихожу в пивной зал «Хофбройхаус», посол как раз снимает дубленку и устраивает за столиком чемоданы — кажется, он только что с поезда. С прошлой встречи он изменился в худшую сторону — лицо осунулось, под глазами пролегли темные тени, на голове и в усах прибавилось седины. Но и у меня теперь есть живописный шрам на виске, а общий вид явно оставляет желать лучшего, так что мы стоим друг друга.

На радостях Скрябин отечески обнимает меня, стучит по спине и заказывает чуть ли не половину меню.

— Ольга Николаевна, все очень, очень рады, что вы в порядке! Садитесь и рассказывайте в подробностях, что случилось, а я пока найду письмо от господина Степанова.

Письмо! От светлости! От таких новостей можно забыть и про Глайвиц, и даже про Гитлера!

— А можно сначала письмо? И вообще, как он? Я надеюсь, он не решил вернуться в Германию?

Крякнув, Скрябин лезет по сумкам.

— Сейчас-сейчас. И я скажу сразу, чтобы вы знали: сразу после возвращения в Петербург Михаил Александрович попросился в действующую армию. Прямо сейчас он на Дальневосточном фронте, на Халкин-Голе. Как вы можете знать, там до сих пор довольно жарко. Вот.

Посол выпрямляется, через стол вручает мне длинный конверт с отметками дипломатической почты. Беру его осторожно, так, словно письмо от Степанова может рассыпаться у меня в руках. Надо же, Халкин-Гол! Почему он туда уехал? И почему император его отпустил?

Я вспоминаю руки Степанова в моих, его осторожную улыбку и слова: «знаете, я никогда не прощу себе, если с вами что-то случится».