Конец партии (СИ) - Самтенко Мария - Страница 16

И распечатываю конверт.

'Дорогая Оленька!

Я очень, очень счастлив узнать, что вы живы. Настолько, что даже не могу до конца поверить, что это правда. Я помню, как вы лежали на полу там, на таможенном пункте, а я смотрел на вас и уже ничего не мог сделать. Ничего! Вас застрелили у меня на глазах. Удивительно, что я даже не помню, что тогда почувствовал. Боль пришла позже, а тогда я просто смотрел на вас и не мог понять — как же так? Немцы начали стрелять, я использовал дар электричества — а дальше все, темнота. Очнулся уже в машине, меня куда-то везли. Из разговоров понял, что вас уже закопали. Сбежал. Хотел найти вас и нормально похоронить, но понял, что не смогу сделать это один и пока идет война. Решил вернуться в Петербург.

Но, Оленька, если бы я только подумал!.. И как же повезло, что нацисты не стали рассматривать тело и тоже решили, что вы погибли! Думаю, они ни за что не помогли бы вам, а наоборот, добили бы, чтобы не возиться.

Очень надеюсь, что в ближайшее время вы вернетесь на Родину и обнимите родных и друзей. Еще в Петербурге я рассказал о случившемся вашему брату Вячеславу, он был ужасно расстроен. Девочкам пока говорить не стали. Кстати, мы с Вячеславом решили, что будет правильно передать права рода именно им, как Черкасским по крови, как подрастут. К счастью, теперь в этом нет нужды.

Ужасно завидую Вячеславу из-за того, что он может увидеть вас. Для меня это пока недоступно. Новость о том, что вам удалось спастись, застала меня уже на фронте. Да, я ушел со службы, и Его величество меня отпустил. Мне кажется, он опасался, что я могу что-нибудь с собой сделать. Совсем зря — я даже не собирался. Мне есть, чем заняться, пока существует Германский Рейх и жив Адольф Гитлер.

Оленька, я это уже написал, но как же я счастлив, что вы в порядке! Ужасно мечтаю увидеть вас и убедиться, что это правда, и что Его Величество не выдумал это специально для меня. Но сейчас это, к сожалению, невозможно. У нас тут японцы, и дезертировать я не собираюсь. Возможно, получится вырваться на несколько дней, когда станет полегче. Но все идет к тому, что очень скоро откроется еще один фронт, и нам потребуются все силы, чтобы выдержать. Я должен воевать. Надеюсь, вы не будете сердиться на меня за это решение.

Теперь, Оленька, о наших делах.

Добираться обратно вам будет непросто. Польша уже захвачена Рейхом, но это еще не то место, где можно свободно перемешаться гражданским лицам. Вам придется ехать через Румынию. Она состоит в союзе с Рейхом, но, во всяком случае, пока не воюет. Это связано еще и с тем, что один слегка раздражающий своими интригами и поручениями, но все равно небезразличный мне человек, желает, чтобы вы захватили там одну особу и помогли ей добраться до дома. Подробности вам объяснят.

Дорогая Оленька, я хорошо знаю вас и не испытываю никаких иллюзий — вы не откажитесь. Единственное, прошу вас соблюдать осторожность и не рисковать без особой нужды.

И еще одна маленькая просьба: напишите ответ, хотя бы пару строк. Мне передадут. Возможно, это глупо, но всю дорогу до Петербурга я ужасно жалел, что заставил вас переписать прошлое письмо на Вячеслава. Помните, то, что с «рукописью»? Там были слова, что вы скучаете, а мне сейчас очень, очень не хватает этих слов.

С надеждой на встречу,

Степанов-Черкасский М. А.

Постскриптум. Простите за повторения и сумбурность, но я уже несколько раз это переписывал и потратил всю чистую бумагу, что была у меня с собой. Еще чуть-чуть, и придется идти просить у Георгия Константиновича, а ночью это не вполне удобно.

Очень надеюсь, что письмо не перехватят враги, потому что тогда им придется читать две страницы нытья. Впрочем, я не намерен заботиться об их душевном комфорте, поэтому все-таки напишу — я люблю вас, Оленька. Очень люблю'.

Глава 12.1

Читать письмо от Степанова, видеть, что он в порядке и скучает — это хорошо почти до слез. Я поднимаю глаза на Скрябина, спрашиваю, насколько сильно его затруднит переслать в Россию ответ, о котором просит светлость.

— Только не пишите ничего лишнего, конверт могут перехватить, — серьезно кивает посол. — Будет лучше, если вы напишете что-нибудь из того, о чем знаете только вы и он. Но эти сведения не должны быть важными или секретными. Сейчас.

Скрябин лезет в сумку, вытаскивает лист бумаги, автоматическую ручку и новый, незаполненный конверт. Улыбается в усы в ответ на мой вопросительный взгляд: у него всегда все с собой, должность обязывает.

Я начинаю набрасывать ответ, но останавливаюсь — слишком много надо сказать. И да, мне тоже, кажется, потребуется целая пачка бумаги на переписывание. Но это ничего: Скрябин уедет только через два дня, успеет забрать.

Поэтому я откладываю конверт и, усилием воли заставив себя перестать думать про светлость и Дальний Восток, спрашиваю:

— А что там за проблемы в Румынии? Кого надо захватить?

— Ее императорское величество Илеану Румынскую, — серьезно отвечает Скрябин. — Не знаю, известно вам это или нет, но они страшно поссорились с Его величеством.

Вспоминаю, что слышала что-то такое перед самым отъездом в Глайвиц. Степанов возмущался какой-то телеграммой и шипел, что совсем не хочет ехать в Румынию, чтобы улаживать чужие семейные дела.

«Оленька, если мы сейчас в это ввяжемся, то будем мирить их до конца жизни!».

Я спросила, что же там написали, и светлость начал объяснения со зловещего «иногда гормоны отключают мозги». Но так и не договорил — нас в очередной раз вызвали к полицаям, расследующим инцидент в пивном баре. Больше мы к этом не возвращались, но главное я запомнила.

— Императрица беременна, — говорю я, и Скрябин кивает.

Он вводит меня в курс дела: конфликт случился из-за желания царя оградить беременную супругу от всех опасностей. Ну, это он так считал, а она решила, что император хочет запереть ее дома. Параллельно, конечно же, всплыла неприятная тема, что его-де волнует только ребенок, будущий наследник престола, а на чувства любимой женщины царю наплевать.

После страшного скандала Илеана Румынская хотела поступить так, как поступали миллионы женщин и до, и после нее. Но выставить вещи российского императора на порог дворца было затруднительно, поэтому она уехала к маме. Вернее, к брату, румынскому монарху Каролю Второму.

Алексею Второму это, конечно же, не понравилось, но не возвращать же супругу силой? Он думал, царица остынет. Тем более, дочек она не взяла, оставила в России.

Вот только никто не учел, насколько стремительно будут развиваться события в Европе. Кризис из-за Судетов, Мюнхенский сговор, нападение на Польшу — и дальше будет только хуже.

То, что Кароль Второй мечтает о союзе с Рейхом, всем прекрасно известно. Он уже много лет облизывается на Бессарабию, которую румыны мечтали прихватить во время последнего кризиса в Российской Империи с тысяча девятьсот семнадцатого по тысяча девятьсот двадцатый годы, но не сложилось. Разведка докладывает, что Гитлер уже пообещал Каролю Бессарабию. Если еще чуть-чуть протянуть, Илеана и вовсе не сможет уехать.

И то, что Российская Империя вот-вот вступит в войну с Германией, делает этот расклад особенно неприятным.

— Когда его величество узнал, что вы выжили, он сразу подумал, что вы сможете уговорить Илеану вернуться домой, — спокойно говорит Скрябин. — Сам он поехать не может.

Нисколько не сомневаюсь! Алексей Второй не стесняется использовать все доступные ресурсы, и я у него наверняка прохожу как «княгиня Ольга Черкасская, ситуативно полезная: бьет морды и макает в фонтан». С пометочкой вроде «применять осторожно и на тех, кого не жалко».

Но задача, конечно, интересная. Я даже переспрашиваю:

— Украсть царицу из дворца? Звучит, как… я даже не знаю, как это звучит!

На самом деле, конечно, знаю. Но если сказать «как план Индианы Джонса», меня не поймут.

— Мне передали, что его величество использовал термин «ограбить дворец», — отвечает Скрябин без улыбки. — Ольга Николаевна, все прекрасно понимают, что «тайно» — это не к вам. Обратите внимание, что сейчас Илеану Румынскую никто не удерживает, она может свободно выехать в любое время. Не переживайте. Если у вас не получится ее уговорить, действовать будут другие.