Конец партии (СИ) - Самтенко Мария - Страница 9

Да, тут, как говорится, увы. И вообще, повезло, что он умер прежде, чем рассказал им лишнего.

Светлость после этого сбивается с шага, останавливается под фонарем, говорит мягко, почти ласково:

— Я рад, что вас, Оленька, это не огорчает. Но, уверяю вас, после такого, — он протягивает руку, касается моей повязки на виске, — этот человек все равно не жил бы долго и счастливо.

Очевидно, светлость до сих пор это беспокоит. А меня больше волнует другое — получается, на нас теперь охотится всесильный абвер?

— Маловероятно, Оленька, — качает головой светлость, когда мы поднимаемся в гостиницу. — Думаю, это убийца Канариса пытается вас зачистить. Судя по всему, это одиночка, не обладающий доступом ко всем возможностям этой организации. Впрочем, после смерти маленького адмирала в абвере идет передел власти. Подозреваю, что Гейдрих решит пересмотреть «Десять заповедей». Если помните, так у них называется соглашение о разделе полномочий между абвером и гестапо.

До самой гостиницы мы обсуждаем гестапо, политические интриги, Гейдриха и Канариса. Но потом силы как-то заканчиваются, наваливается усталость, и не хочется ни есть, ни разговаривать.

Да что там, мне даже раздеваться не хочется, слишком уж это кажется утомительным. Я просто падаю на постель, стараясь не потревожить повязку. А то я уже цепляла ее шапкой, ощущения были не из приятных.

Светлость приносит мне сначала поесть, потом чаю и обезболивающего. После этого как-то появляются силы дойти до ванной и помыться — спасибо дару воды, мне удается не намочить повязку.

— Расчесать вас? — предлагает Степанов.

Почему бы и нет? Я киваю, устраиваюсь на постели, и светлость берет расческу. Прохладные пальцы осторожно скользят по мокрым волосам, распутывая.

— Не очень болит, Оленька?

— Ну, это лучше, чем если бы мне прострелили череп. Вы закончили? Можно я лягу?

Тихий смешок, а потом светлость притягивает меня к себе и откидывается на подушку. Я поворачиваюсь, чтобы удобнее устроиться у него на плече и слушаю молчание. Обычное, вполне цензурное.

Вроде бы и многое нужно обсудить, но нет сил нарушить тишину. Светлость прижимает меня к себе, гладит по еще влажным волосам, по спине. Уже не может остановиться и отпустить.

Когда он наконец начинает говорить, это звучит как признание, страшное признание:

— Знаете, у меня было три секунды, когда я лежал и проклинал себя за то, что женился на вас.

Я нахожу пальцы светлости, чтобы осторожно пожать их. На каплю утешения силы уж как-нибудь найдутся.

— Потом вы, Оленька, начали отстреливаться, и стало легче. А тогда мне — как это стыдно сказать! — захотелось умереть.

Вот что на это ответить? Такие вопросы вообще не по моей части. Я могу только теснее прижаться к нему, снова подставить голову для ласковых прикосновений и сказать:

— Если вы считаете, что незачем жить, всегда можно уйти на войну. Там всегда есть за что отдать жизнь. Но зачем беспокоиться? Все же обошлось.

Светлость обнимает меня молча. Он словно обдумывает, можно ли довериться, поделиться тем, что причиняет боль. Уместно ли это вообще? На меня же нападали, не на него. Но это не значит, что он не имеет право ничего чувствовать.

— Что вы? Рассказывайте, Михаил Александрович. Я буду слушать.

— Моя жена, Василиса, которая была перед вами… знаете, Оленька, вы только скажите, когда вам станет неприятно. Это совершенно нормально. Вы не обязаны такое выслушивать, и, тем более, сейчас, когда вам нужен отдых. Просто я… да, наверное, это глупо. Я вспоминал, как она умерла. Мы были в театре, в нас кинули бомбу. Я тогда еще таскал с собой телохранителей, ну, на случай подобного. Они нас закрыли. Герасима тогда ранило, меня тоже, кажется, немного зацепило, но на ней не было ни царапины. Она просто упала и не встала больше. Я держал ее на руках и ничего не мог сделать — она уже была мертва. После вскрытия мне сказали: сердце. Никто даже не думал, понимаете? Оленька, я тогда решил больше никогда не жениться. А потом — вы. И вы стали так нужны мне. Знаете, я никогда не прощу себе, если с вами что-то случится. Никогда, Оленька. Никогда.

Глава 7.1

Стоит ли удивляться, что после всего случившегося мы едем в Глайвиц? Логично вроде бы вернуться в Петербург, но светлость напоминает ситуацию с Райнером, посылавшим убийц в далекую Уфимскую губернию. Даже масонов для этого приспособил, не постеснялся!

«Знаете, Оленька, мне совершенно не хочется, чтобы эта история повторилась. За мной охотились британцы, за вами будут охотиться немцы — знаете, разница небольшая», — серьезно говорит светлость. — «Покушения на меня, если помните, прекратились только после смерти Райнера и Юсупова».

После такого начала невольно ждешь продолжения в стиле «так давайте найдем того, кому вы мешаете, и убьем его!». Хотя Степанов всего лишь предлагает выяснить, кто расправился с адмиралом Канарисом. А там по ситуации — либо сдать, либо перевербовать.

Наша со светлостью рабочая версия — что к этому причастен кто-то из антифашистов, участвующих в заговоре против Гитлера. Этот человек знал, что я полезу на балкон и кину дымовую шашку, и специально запланировал на это время убийство.

Но не Гитлера, о нет! Всесильного главы абвера Вильгельма Канариса. Поэтому в первую очередь под подозрение попадает его прямой конкурент, шеф гестапо Гейдрих. Вот только он, по словам знающих людей и того же Скрябина, фанатик и никогда не стал бы рисковать фюрером. Или, хотя бы, поставил его в известность.

Но Гитлер ни о чем не знал — я поняла это совершенно точно. Вот как вспомню его лицо, так и все сомнения в сторону. Это кто-то из антифашистов. Тот, что передумал убивать фюрера, узнав, что Германия получит вожделенную Судетскую область без единой капли крови, и решил использовать заговор для другого.

Светлость уверен, что мной манипулировали — очень тонко и деликатно. Так, что я сама ничего не поняла и считала свой обязанностью избавить от Гитлера Германию и весь мир.

«Вы, Оленька, еще не вполне опытны в этих шпионских делах. А я в ту неделю, как вы помните, совсем выпал из жизни».

Вот тут я даже не спорю. Шпионские игры — это вообще не ко мне. Мне бы в фонтан кого-нибудь обмакнуть или на дуэль вызвать, а не интриги плести. И сейчас я сама жалею, что не поставила Степанова в известность сразу. Заодно и отвлекла бы его от тягостных обязанностей у смертного одра приемного отца. Но увы, дело сделано. Работаем с тем, что имеем.

Светлость считает, что в Глайвице мы сможем выйти на прикомандированного сюда начальника того самого стрелка, который напал на нас в пивном зале «Бюргербройкеллер», а через него найти и заказчика. А после этого покинуть страну через Польшу, которая в этом мире пока не аннексирована — хотя в последние месяцы на границе существенно повысилась напряженность. Именно об этом предупреждает Скрябин, с которым мы встречаемся перед отъездом.

А еще он просит выяснить, что именно тут готовится, и почему, по слухам, сюда свозят агентов абвера и, внезапно, заключенных из тюрем. Причем активность усилилась в последнюю неделю. Просьба, адресованная Степанову, совсем не является личной инициативой Скрябина — ее передали из Петербурга, и светлость соглашается.

Я в этом время пытаюсь найти в памяти, что именно слышала или читала о Глайвице. Помнится, был там какой-то «инцидент», но что именно случилось, я совершенно не помню. Видимо, эта информация не показалась мне такой интересной, как, например, покушения на Адольфа Гитлера.

Придется разбираться на местности.

Глава 7.2

Итак, Глайвиц. Небольшой городок на границе с Польшей. Существует примерно с XIII века, и в последние сто лет вокруг него идет какие-то польско-немецкие споры. Одних плебисцитов по определению подданства было целых три! И это не считая ситуаций, когда городок просто брали и присоединяли куда надо в результате военной кампании или по политическим соображениям.