Безумная Омега (ЛП) - Роузвуд Ленор - Страница 11

Я шагаю к бару, рявкая на бармена:

— Даже не вздумай наливать ему больше ни капли.

Бармен, здоровенный бета по кличке Кирпич, выглядит так, будто у него гора с плеч свалилась.

— Босс, клянусь, я как раз собирался его выставить. Он тут уже несколько часов сидит.

Я отмахиваюсь. Не его вина. Ворон бывает… убедительным, когда захочет. А хочет он почти всегда.

Услышав мой голос, Ворон резко вскидывает голову. Его голубые глаза, покрасневшие и расфокусированные, впиваются в мои и проясняются от узнавания.

— Папочка! — орет он так, что мертвого поднимет, вскакивая со своего места с поразительной прытью для человека, выпившего дозу алкоголя, способную свалить слона. И, прежде чем я успеваю отступить, его руки смыкаются на моей шее.

Я пошатываюсь: весь вес Ворона обрушивается на меня, его руки вцепились в шею как тиски. Этот сумасшедший сильнее, чем кажется, особенно когда набрался в зюзю. Я едва чувствую его обычный дорогущий одеколон за перегаром.

— Ах ты, сын привокзальной шлюхи, — рычу я, отпихивая его от себя. Он пошатывается, едва не падает, но успевает ухватиться за край стойки и смотрит на меня взглядом побитого щенка. — Сколько раз тебе повторять: не называй меня так? Я тебе не отец, блять. Мы даже не родственники.

— Может, и не по крови, — ноет он.

— И не по браку. И не по усыновлению, и ни по какому другому способу родства, — напоминаю я.

Он снова валится спиной на стойку и дует губы так, будто он не самый смертоносный стрелок по эту сторону Сурхиира.

— Я эмоционально опустошен. Мне нужно быть рядом с семьей. Мне нужна поддержка.

Он тянется, чтобы выхватить стакан у другого посетителя, идущего к сцене. Мужик резко оборачивается, явно собираясь качать права, но, заметив револьвер, открыто висящий на бедре Ворона, быстро передумывает.

Я выхватываю стакан из рук Ворона; капля жидкости плещет на кружевной белый воротник его расстегнутой рубашки. Выглядит он так, будто только что ограбил труп поэта. Клянусь, этот сумасшедший меня в могилу сведет.

— Хватит, — отрезаю я. — С тебя достаточно.

— Сначала я теряю любовь всей жизни, теперь меня отвергает Папочка, — сокрушается он, запуская руку в свои золотистые волны. — Жизнь — жестокая госпожа.

— Любовь всей жизни? — сухо повторяю я. — Ты бы не узнал серьезные отношения, даже если бы они оттрахали тебя в задницу.

Его глаза резко сужаются.

— Я изменился, Гео. Такому Ловеласу, как ты, не понять.

— Ловеласу? Мне? — я выдаю сухой смешок. — Слышать это от тебя — просто умора.

Я ловлю растерянный взгляд Кирпича из-за стойки. Отлично. Только этого мне не хватало — новых идиотских слухов обо мне и этой ходячей катастрофе.

К черту всё, я явно не избавлюсь от него в ближайшее время. Я хватаю Ворона за плечо и силой тащу к выходу из бара.

— Пошли. Обсудим это у меня в кабинете. У тебя есть час, потом проваливай.

— Чудесно, — говорит он, мгновенно просияв. Я начинаю подозревать, что весь этот образ убитого горем любовника был просто маской. Кого я обманываю? У него всё — маска.

Я ловлю на себе взгляды альф, пока мы пробираемся сквозь кишащую толпу, забившую каждый дюйм лабиринта черного рынка. Ворон всё время виснет на моей руке, что-то тараторя, но я слишком раздражен, чтобы слушать. Он не прекращает болтовню, даже когда я тщетно пытаюсь стряхнуть его.

Все теперь решат, что я его трахаю. Как будто мне мало проблем в жизни.

Ворон наконец отпускает меня и вырывается вперед, прокладывая путь сквозь толпу с кошачьей грацией. Он знает эти чертовы коридоры лучше меня. Но когда он останавливается у обшарпанной металлической двери моего кабинета и набирает код, это становится последней каплей.

— Какого хера? — кричу я. — Я никогда не давал тебе код!

— Ты забыл, что я здесь жил? — сухо спрашивает он, пока клавиатура пикает и загорается зеленым. Он толкает дверь и входит внутрь как хозяин. — К твоему сведению, коды стоит держать в более надежном месте, чем стол.

— Они лежали в потайном, блять, ящике! — реву я.

Он игнорирует меня, оглядывая разномастную мебель и брезгливо поднимая подушку кончиками пальцев; его орлиный нос слегка морщится от презрения.

— Вижу, ты… сделал перестановку.

— Твоя мать не говорила тебе, что, если не можешь сказать ничего хорошего, лучше просто завалить ебало? — спрашиваю я, прислонившись к краю дивана.

— Не знаю, ближе всего к матери у меня была Мадам, — рассуждает он, оглядывая комнату, словно пытаясь сфокусировать зрение. — Тут… не так липко, как кажется на первый взгляд.

Я глубоко вдыхаю. Если это его попытка быть вежливым, лучше бы он оставался подонком.

— Ворон, зачем ты здесь? — требую я, понизив голос. — И что это за история про омегу, которая тебя бросила?

Я жду, что он расскажет, как влюбился в одну из девчонок своего клуба, у которой оказался ревнивый муж. У него всегда была тяга к другим альфам. Справедливости ради, омеги ему тоже нравятся. Да вообще всё, у чего есть пульс. Ходили слухи, что он и к статуям присматривался.

Но в этот раз что-то не так. Маска сползает, и внезапно Ворон, которого я знаю — с его гонором и острыми углами, — исчезает. На его месте кто-то, кого я едва узнаю: беззащитный и уязвимый настолько, что мне становится чертовски не по себе.

Только бы он снова не разрыдался.

Блять, я ненавижу, когда люди плачут.

— Она меня не бросала, — говорит он непривычно тихо. — Я даже не успел узнать её имя. Но она была самым пленительным созданием, что я видел.

Я вскидываю бровь, разрываясь между смехом и беспокойством.

— Ты так привязался к женщине, с которой даже толком не знаком?

Ворон разваливается на диване — на моем диване — прямо в своих блестящих кожаных сапогах.

— Время не имеет значения в присутствии богини, — заявляет он, повышая голос и тоскливо глядя на мигающую лампочку. — Я понял в тот миг, когда увидел её… нет, в миг, когда поймал её аромат — это судьба.

Да, перенести разговор в кабинет было правильным решением. Он уже начинает устраивать сцены.

— Должно быть, знатный был запашок.

— Ты даже не представляешь, — говорит он тем голодным тоном, которого я никогда у него не слышал. Нуждающимся — да. Возбужденным? Почти всегда. Но это что-то другое. И я бы предпочел, чтобы это «что-то другое» не происходило на моем диване.

— Просто скажи, что случилось, — говорю я грубо. — Желательно без театральщины.

Ворон долго молчит, его голова склоняется набок. Когда он наконец поднимает взгляд, его глаза покрасневшие и остекленевшие.

— Она была прямо у меня под носом, — тихо произносит он. Почти благоговейно. — Самое совершенное существо. Серебряные волосы, как лунный свет, глаза как аметисты. Роскошные изгибы и самая великолепная задница, которую видел этот мир.

— Ага, очень поэтично, — сухо прерываю я. — В основном. Но тебя ежедневно окружают красавицы, и бог знает, сколько их на тебя вешается. Что в этой такого особенного, если ты даже имени её не знаешь?

— Её запах, — повторяет он, садясь и запуская руку в спутанные золотистые волосы. В его взгляде появляется интенсивность, которая застает меня врасплох. Проницательная и волчья. — Это было не похоже ни на что из моего опыта, а ты знаешь, что я перепробовал, перенюхал и перетрогал все виды порока, которые этот мир может предложить за деньги.

— Она должна пахнуть как охренительное филе-миньон, раз ты так распинаешься.

— Лунный свет, — отвечает он, и впервые с тех пор, как он впорхнул в мою жизнь с гранатометом на плече, он смертельно серьезен.

Это забавно, учитывая, что это одна из самых нелепых вещей, которые он когда-либо говорил. Но взгляд, который он бросает на меня, когда я не могу сдержать смех, подтверждает: он не шутит.

— Лунный свет? Ты про её волосы или про то, как она пахнет? — переспрашиваю я, стараясь не звучать как скептичный мудак.

Получается плохо.

— Ты бы понял, если бы был там, — огрызается он, в следующее мгновение снова уносясь мыслями куда-то далеко. — А может, и нет.