Безумная Омега (ЛП) - Роузвуд Ленор - Страница 21

Дорога тянется впереди, пустая и безжизненная. Как и всегда. Как мне и нравится.

Так почему же это ощущается так неправильно?

Глава 12

НИКОЛАЙ

Я смотрю на диспетчерскую вышку, темнеющую на фоне неба, и мои ноги отказываются делать хоть шаг в ту сторону. Я избегал этого момента большую часть дня, с головой уйдя в координацию последней партии оружия. Проверял, всё ли надежно. Делал свою гребаную работу.

Не думал о фиалковых глазах и волосах цвета лунного света. Не сходил с ума от запаха, который въелся мне в мозг.

Я отворачиваюсь от башни; ботинки хрустят по гравию, пока я иду к яме. Рыцарь стоит неподвижно в центре, задрав лицо к небу, как всегда.

Нет, понимаю я.

Не к небу.

К башне.

Эта яма стала… больше? Края выглядят более обтесанными, словно кто-то скреб их когтями. А в яме есть только один «кто-то». Прежде чем я успеваю присмотреться, я слышу хруст гравия под сапогами позади себя.

— Босс, ты вернулся.

Голос Лекс прорезает мои мысли. Я оборачиваюсь и вижу, как она приближается, а её шелудивая псина трусит у её ног. Шрамы вокруг её рта растягиваются в ухмылке.

— Последняя партия на месте, — бурчу я, пытаясь сосредоточиться на бизнесе. На империи, которую я строил годами. Той самой, которую я всерьез подумываю сжечь дотла ради омеги, которую тошнит от одного моего вида. И которая думает, что я пахну «ссаниной и дерьмом», судя по всему.

Что это, блять, вообще значит? Я ненавижу тот факт, что провел слишком много времени за последние сутки, размышляя об этом.

— Всё готово.

— Вовремя, — говорит Лекс, но в её тоне что-то не так. — У нас ситуация.

Всё лучше и лучше. Мои челюсти сжимаются.

— Какого рода ситуация?

Глаза Лекс скользят вверх, к башне, и тошнотворное чувство в моем животе усиливается.

— Тебе, наверное, лучше самому взглянуть.

— Ради всего святого, — бормочу я, шагая обратно к башне.

Лучше покончить с этим. Будто мне и так не стоило всей силы воли, чтобы держаться подальше.

Сказать по правде, я понятия не имею, что меня там ждет, учитывая, что я оставил её одну в своем доме, а она меня люто ненавидит. Но я определенно не ожидаю того, что встречает меня на самом деле.

Запах бьет меня еще до того, как открываются двери лифта. Жар. Лунный свет с привкусом разврата. Сладкий, опьяняющий и абсолютно, сука, пугающий.

Мои руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони, пока я пытаюсь дышать ртом. Не помогает. Я практически чувствую вкус её запаха на языке, и это делает всё еще более мучительным. Даже для омеги её аромат особенно силен.

— Блять, — рычу я, тыча в кнопку моего этажа сильнее, чем нужно.

Это последнее, что мне сейчас нужно. Мейбрехт пришлет кого-нибудь за ней со дня на день. Я должен просто отдать её. Забрать оружие, расширить территорию, укрепить власть. Это то, что я всегда делал. То, что сохраняло мне жизнь так долго.

Так почему же мысль о том, чтобы отпустить её, вызывает желание вырвать кому-нибудь глотку?

Лифт поднимается выше, и с каждым этажом её запах становится сильнее. К тому времени, как двери открываются, я буквально вибрирую от голода. Я никогда ничего в жизни не хотел так, как хочу её. И именно поэтому мне нужно держаться от неё, блять, подальше.

Призраки начали гребаную войну, чтобы защитить свою омегу. И хотя еще день назад я был достаточно самовлюбленным, чтобы считать себя выше подобных низменных импульсов, Козима стала для меня тревожным звоночком.

Жестоким звоночком.

Двери лифта разъезжаются, и её запах сшибает меня как товарный поезд, едва не сбивая с ног. Блять. Он в сто раз мощнее, чем раньше, наполняет воздух нотами лунного света, секса и чего-то дикого, от чего у меня слюнки текут.

Я, спотыкаясь, выхожу из лифта, влекомый вперед первобытным инстинктом, который не могу контролировать. Мой взгляд фиксируется на источнике, и я замираю, не в силах переварить увиденное.

Козима. Обнаженная. Распластавшаяся в том, что выглядит как гнездо, свитое из каждого лоскутка ткани, который был в башне. Одеяла, подушки, одежда — всё свалено вокруг нее беспорядочным кругом. Уверен, если бы здесь были шторы, она бы и их реквизировала.

А в центре всего этого она…

Ох, блять.

Её ноги широко раздвинуты, открывая мне идеальный вид на то, как она трахает себя с отчаянным самозабвением. Два пальца входят и выходят из её истекающей смазкой киски в бешеном ритме, пока другая рука работает над клитором. Голова запрокинута, обнажая изящную линию горла; прерывистые стоны срываются с её приоткрытых губ.

Я не могу пошевелиться.

Не могу думать.

Не могу дышать.

Всё, что я могу — смотреть, завороженный, как самое прекрасное создание, которое я когда-либо видел, доставляет себе удовольствие прямо передо мной. Мой член мгновенно, болезненно твердеет, натягивая штаны, пока я упиваюсь её видом.

Её кожа порозовела, легкий блеск пота заставляет её светиться в полумраке. Те самые пышные изгибы, о которых я так старался не думать, теперь выставлены напоказ; её полные груди слегка подрагивают с каждым толчком пальцев. Воздух густой от запаха её возбуждения — сладкого, мускусного и преступно опьяняющего.

Я делаю непроизвольный шаг вперед, притянутый её песней сирены. Пока она не произносит имя, и чары на мгновение спадают.

— Азраэль!

Рык вырывается из моего горла прежде, чем я успеваю его остановить. Я никогда в жизни не слышал этого имени, но в одно мгновение я понимаю, что ненавижу этого ублюдка больше, чем любую другую живую душу.

Фиалковые глаза распахиваются — тяжелые от удовольствия, но быстро наливающиеся яростью, когда находят меня. Её пальцы замирают, когда рычание искажает эти идеальные губы.

— Пошел вон! — шипит она; голос хриплый от нужды, даже когда она сверлит меня убийственным взглядом.

Прежде чем я успеваю среагировать, она швыряет что-то мне в голову. Я ловлю предмет рефлекторно — одна из подушек с моего дивана. Я не могу удержаться и глубоко вдыхаю: её запах въелся в ткань, и от этого голова идет кругом.

Я должен уйти. Я знаю, что должен.

Но я прирос к месту, не в силах отвести от неё глаз.

— Последний раз, когда я проверял, это было мое жилище, — тяну я, нацепляя самодовольную ухмылку, хотя сердце колотится в висках. Я делаю несколько развязных шагов в комнату, изображая уверенность, которой не чувствую. — Ни в коем случае не останавливайся из-за меня. Похоже, ты как раз добралась до самого интересного.

Она хватает обрывки ткани из гнезда, пытаясь прикрыться, но уже поздно. Картина того, как она лежит, широко раздвинув ноги, и трахает себя пальцами, выжжена на моей сетчатке. Я знаю, что буду видеть это во снах до конца своих дней.

Пока она лихорадочно пытается завернуться в остатки одеял и одежды, мой взгляд цепляется за что-то. Вспышка знакомой алой ткани. Я присматриваюсь — ошибки быть не может. Изодранные в клочья остатки моего плаща вплетены по всему её гнезду.

Дикая гордость захлестывает меня при этом виде, и соперничать с ней может только особый сорт ярости. Она может сколько угодно утверждать, что презирает меня, но какая-то её часть жаждет моего запаха. Ей нужно, чтобы он был рядом.

Я сжимаю челюсти так сильно, что удивляюсь, как зубы не крошатся. Это мой любимый, блять, плащ. Гнев — эмоция куда менее проблематичная, поэтому я решаю сосредоточиться на ней.

— Какого хера ты сделала с моим плащом? — рычу я, подходя ближе к гнезду.

Губы Козимы кривятся в ухмылке, и я ненавижу то, как от этого дергается мой член.

— О, эта старая тряпка? — Она проводит пальцами по лоскуту красной ткани. — Можешь забрать, если хочешь.

Рычание рокочет в моей груди.

— Могла бы, блять, предупредить, что у тебя начинается течка. Я бы принес тебе нормальные материалы для гнезда.