Безумная Омега (ЛП) - Роузвуд Ленор - Страница 3

Солдаты внутри церкви вытягиваются по стойке смирно, как только я переступаю порог. Кислый запах их страха исходит от них волнами.

Хорошо. Страх держит людей в узде. Не дает задавать слишком много вопросов.

Молодой лейтенант приближается ко мне с нервной энергией добычи, которая знает, что на неё охотятся.

— Генерал-лейтенант, — говорит он, его голос слегка срывается. — Мистер Мейбрехт ждет вас в своем кабинете, сэр.

Я срываю с себя пропитанный кровью серый плащ и швыряю ему в руки.

— Я… я сейчас же отдам это в чистку, — заикается он, но я замечаю, как он морщится от крови, оставшейся на его руке. Наверняка очередной наем по блату, еще не видевший реальности битвы.

— Просто «Генерал».

Он замирает и смотрит на меня снизу вверх, настороженно изучая мое лицо.

— Прошу прощения, сэр?

— Генерал Харгроув мертв, — напоминаю я ему. — Как к самому высокопоставленному живому члену Вооруженных Сил Райнмиха, ты будешь обращаться ко мне теперь как к генералу Весперу.

Он громко сглатывает и отдаёт честь, оставляя пятно крови на лбу там, где коснулась рука.

— Есть, сэр. Генерал.

Я разворачиваюсь и иду дальше по длинному коридору, останавливаясь перед массивной дверью, ведущей в святилище, переоборудованное в нашу военную комнату. Мой взгляд ловит отражение в ближайшем зеркале, и на мгновение я изучаю человека, смотрящего на меня.

Глубокий бронзовый оттенок кожи, исполосованной бесчисленными шрамами, рассказывающими историю бесконечных кровавых битв. Черные волосы, рассыпанные по широким плечам, ничуть не смягчают резкие черты моего лица. Презентабельно, если не считать маленького брызга крови, который я пропустил на краю челюсти. Я стираю его и растираю между пальцами.

Может, я и выгляжу иначе, чем среднестатистический райнмихский солдат, но моя миссия здесь никогда не заключалась в том, чтобы слиться с толпой. Это было внедрение. И все же, когда я ищу в бледно-голубых глазах, смотрящих на меня в ответ, хоть какой-то признак сурхиирского аристократа, которым я когда-то был, я не нахожу ничего.

Отворачиваясь, я стучу костяшками пальцев по тяжелой дубовой двери; звук эхом разносится по огромному коридору.

— Войдите, — ревет глубокий голос изнутри.

Я толкаю дверь, входя в то, что когда-то было местом благоговения и покоя. Теперь это улей активности. Карты и стратегические планы покрывают каждую доступную поверхность, включая алтарь, используемый сейчас как стол. Воздух густой от напряжения и сигарного дыма там, где когда-то курили благовония.

И там, нависая над всем этим, словно великий зверь войны, находится Артур Мейбрехт.

Финансист. Олигарх. Кукловод.

Он выглядит внушительно даже в своем прекрасно сшитом гражданском костюме. Его волосы с проседью тщательно уложены — ни волоска не выбилось, несмотря на хаос вокруг. Его лицо — сплошь жесткие углы и глубокие морщины, вырезанные годами холодной безжалостности.

Он играет любую роль, которая лучше всего подходит ему в данный момент, с отработанной легкостью меняя одну маску на другую. Но я знаю правду о том, что скрывается под ними. Монстр в человеческой коже, движимый ненасытной жаждой власти и контроля.

Так кем же это делает меня?

Он не поднимает глаз, когда я вхожу; его взгляд прикован к карте перед ним. Его мясистые руки чертят потенциальные линии фронта: целые города, сведенные лишь к стратегическим точкам, которые нужно захватить или которыми можно пожертвовать. Одним раздраженным взмахом руки он разгоняет солдат, рассредоточенных по комнате. Последняя из них закрывает за собой дверь с тяжелым стуком.

— Докладывай, — рявкает он, все так же не удостаивая меня взглядом.

Я застываю по стойке «вольно»; голос звучит ровно и бесстрастный, пока я сообщаю новости, которых он ждал.

— Залы Совета пали. Остатки старой гвардии в полном отступлении. Они судорожно пытаются перегруппироваться на запасной позиции, но это лишь вопрос времени, когда сурхиирские захватчики выкурят их оттуда.

Мейбрехт хмыкает, наконец отрываясь от своих карт. Его глаза, мутно-серые, как стоячая вода, впиваются в меня с хищной пристальностью.

— Потери?

— Колоссальные, — отвечаю я. — Все лоялисты Совета были стянуты в Столицу в ночь перед атакой, как вы и приказывали. По моим оценкам, натиск пережили около десяти процентов, и теперь они в плену у Сухриира. Все ключевые фигуры охраняли залы Совета.

— Хорошо, — говорит он лишь с едва заметным намеком на удовлетворение в голосе, откидываясь на спинку кресла и изучая меня со скучающей снисходительностью бога, анализирующего фанатика. С крыльями каменного ангела, идеально расположенными у него за спиной, он вполне вписывается в этот образ. — А девчонка?

Мои челюсти сжимаются от безразличия в его тоне. Будто Козима — не более чем очередная пешка на его шахматной доске. Его собственная плоть и кровь.

Ее лицо мелькает в мыслях. Эти фиалковые глаза, которые, кажется, видят меня насквозь. Изгиб её губ, когда она улыбается — редкое и драгоценное явление. То, как её серебряные волосы ловят свет, делая её похожей на неземную богиню, слишком чистую для этого мира крови и теней.

Я придаю лицу выражение тщательной нейтральности, хотя знаю, что это бесполезно. И все же старые привычки умирают с трудом.

— Ее местонахождение мне известно, — говорю я; голос тверд, несмотря на бурю, бушующую внутри. — Призраки сдержали слово. Она под стражей у сурхиирцев. И они никогда не причинят вреда омеге, — добавляю я, хотя это утешение скорее для меня самого, чем для Мейбрехта.

Гримаса презрения искажает его черты.

— Как трогательно, — тянет он. — Кто бы мог подумать, что после всех этих лет изоляции и жестокого уничтожения любого, кто смел приблизиться, ключом к контролю над великой Сурхиирской империей станет одна маленькая омега?

Мои мышцы напрягаются от его слов, ярость сворачивается в животе, как ядовитая змея.

— Я могу забрать её, как только дадите разрешение, — говорю я, сохраняя тон подчеркнуто нейтральным и сглатывая желчь.

Мейбрехт откидывается в кресле, рассматривая меня этими холодными, расчетливыми глазами. Я вижу, как крутятся шестеренки в его извращенном разуме. На мгновение мне кажется, что он может согласиться. Но затем он качает головой.

— Оставь её пока, — говорит он, отмахиваясь. — Есть более неотложные дела, требующие твоего внимания.

Я сжимаю челюсти так сильно, что скрипят кости. Каждый инстинкт кричит мне спорить, требовать немедленной эвакуации Козимы. Но я знаю, что перегибать палку с ним нельзя.

И все же я не могу сдержаться.

— Сэр, при всем уважении…

— Молчать. — Мейбрехт обрывает меня голосом острым, как лезвие. Мне стоит огромных усилий подавить рык, рождающийся в груди. — Тебе стоит считать себя счастливчиком, что я не вогнал нож тебе в глотку, когда узнал, что ты трахаешь мою дочь.

Я чувствую, как мои глаза сужаются на долю миллиметра, но в остальном сохраняю на лице каменную маску. Непроницаемую. Хоть толку от этого немного. Кажется уместным, что единственный раз, когда я услышал в его голосе подлинную эмоцию по отношению к дочери, это было возмущение.

Будто я тронул его собственность.

Впрочем, это длится недолго. Его гнев угасает так же быстро, как и случайные приступы милосердия, и он снова превращается в бумажную фигурку человека.

— В любом случае, — продолжает он нейтральным тоном, — теперь, когда Монти устранен, а ты поднялся до положения, подобающего паре омеги её статуса, нет причин, почему вы не можете быть вместе.

Стоп… что он говорит? Это ловушка? Какой-то извращенный тест?

— Мы оба можем получить то, чего хотим, — говорит Мейбрехт, подаваясь вперед. Его глаза блестят с хищной напряженностью. — Но это требует сотрудничества. Если только… ты не передумал после того, как предал свой народ?

Его обвинение повисает в воздухе между нами, тяжелое и удушающее. Я думаю о Сурхиире, о семье, которую оставил. О брате, которого не видел годами — до недавнего времени. Я думаю о вине, которую должен чувствовать. И о пустой яме, что зияет на том месте, где эта вина должна быть.