Безумная Омега (ЛП) - Роузвуд Ленор - Страница 87

Пока что я просто сижу в угасающем свете, наблюдая, как тьма наползает на пустыню, словно чернила, разлитые по небу, и гадаю, сколько времени нам всем на самом деле осталось.

Я ставил на то, что не доживу до тридцати, так что всё, что было после — по большому счету лишь одна длинная, непрерывная череда серых дней, где один сливается с другим.

За исключением горстки золотых. Вот они — единственные, которые действительно имеют значение.

Может, я мог бы сказать ему это.

Глава 49

НИКОЛАЙ

Я то прихожу в сознание, то проваливаюсь в забытье, зажатый между испепеляющим жаром и ознобом до самых костей. Спина горит так, будто кто-то всё еще ковыряется там внутри ржавой ложкой.

Блядь, ненавижу инфекции. Лучше получить пулю навылет через плечо, чем это дерьмо.

Вокруг меня доносятся голоса: иногда четкие, как звон колокола, иногда искаженные и далекие, будто я под водой. Голос Ворона — самая постоянная величина. Всегда рядом, всегда говорит. С Гео, с Козимой, с людьми по рации, чьи ответы я не могу до конца разобрать.

— …мне нужно, чтобы вы проверили каждый аванпост между здесь и сурхиирской границей…

Его голос резкий. Властный. Не то кокетливое мурлыканье, которым он добивается своего, а тот голос, которому я его научил. Тот, который заставляет людей слушаться.

— Мне плевать, если его не видели три месяца. Найдите его. Имя — Азраэль…

Всегда, блядь, Азраэль. Это имя прошивает меня чем-то уродливым даже в полубессознательном состоянии. Моя пара ищет другого альфу. Альфу, который настолько никчемен, что позволил ей ускользнуть. А я валяюсь здесь, почти такой же бесполезный, пока Ворон ей помогает. Потому что, видимо, прихоти альф — не единственное, перед чем он бессилен.

Прохладные пальцы касаются моего лба. Слишком изящные для Ворона. Козима.

— Лихорадка усиливается, — говорит она.

— Я знаю. Доктор сказал дать антибиотикам время подействовать.

— А если не подействуют?

Я слышу тревогу в её голосе и хочу рассмеяться. С каких это пор ледяной принцессе не насрать, сдохну я или нет? Но её пальцы задерживаются на моем лбу, нежные, как шепот, прежде чем исчезнуть.

Тьма снова затягивает меня. Я тону, захлебываясь в жаре и воспоминаниях. И вот я снова на базе. В то время, когда мой мир еще имел смысл, и я полностью его контролировал. Всё, кроме одного.

— ВОРОН!

Мой голос разносится эхом от металлических стен ангара; я вваливаюсь в дверь, раздражение так и зудит под кожей. Это уже третий раз за месяц, когда он забивает на дело, которое должен был координировать. У меня семь ящиков оружия на северном периметре, а людей не хватает, потому что половина группы на других заданиях.

Лекс вываливается из бокового коридора, на ходу застегивая рубашку; волосы торчат во все стороны, будто она только что скатилась с кровати. От неё несет дешевым виски и еще более дешевой бетой-женщиной. Замечательно. Всегда полезно знать, как расставлены приоритеты у моих людей.

— Что случилось, босс? — спрашивает она, прочищая горло.

— Где, блядь, Ворон?

Лекс неловко переминается с ноги на ногу.

— Не видела его сегодня.

— Он должен был помочь с грузом из Белваста. Теперь у меня нехватка рук, а заказчик начинает беситься из-за задержки.

— Хочешь, я соберу кого-нибудь? Майки и Риз должны вернуться с патруля.

Я отмахиваюсь.

— Найди их. И когда увидишь эту белобрысую занозу в моей заднице, передай, что я жду его. Сейчас же.

Лекс кивает и быстро смывается, явно радуясь возможности сбежать от моего настроения. Я прочесываю базу, проверяя все привычные места обитания Ворона. В столовой нет. В тренировочной зоне нет. Не флиртует с новобранцами, делая вид, будто я этого не замечаю.

В последнее время он стал другим. Более дерганым. Исчезает в странное время. Забивает на обязанности. Это на него не похоже — во всяком случае с тех пор, как он перестал быть наполовину парализованным от ужаса и научился существовать вне того борделя-гадюшника.

К тому моменту, как я дохожу до его жилого отсека, я уже на взводе. Если он сейчас пристроился к какому-нибудь охраннику в каптерке, я буду в ярости по нескольким причинам.

Но нет, они все знают, чем это чревато. Я предельно ясно дал понять в тот день, когда Ворон к нам примкнул: если кто-то из них хотя бы пальцем его тронет — я убью. Сделал весьма наглядный и кровавый пример из одного охранника, который попытался, просто чтобы сообщение дошло до адресата.

Это не ревность. Это защита. Ворон пришел ко мне сломленным — надрессированным подчиняться любой альфа-команде, приученным предлагать свое тело так, будто это ничего не значит, неспособным отличить желание от принуждения. Даже годы спустя я не доверяю ему в вопросах самозащиты. С его-то… особенностями.

Я барабаню в его дверь.

— Ворон! Открывай!

Тишина.

Я бью сильнее, так что рама дребезжит.

— Я знаю, что ты там! Открывай гребаную дверь, или я её вынесу!

Снова ничего. Тревога начинает перекрывать гнев. Ворон никогда не молчит. Даже когда он в ярости на меня, у него всегда наготове какая-нибудь дерзость. Эта тишина — плохой знак.

К черту.

Я влетаю плечом в дверь, вышибая замок с громким треском. Дверь распахивается, и я вваливаюсь в комнату… И замираю.

Запах бьет первым. Густой и сладкий, как мед, нагретый на солнце, но с мягким подтоном, который безошибочно принадлежит Ворону, но… по-другому. Неправильно. Или, может, слишком правильно в тех смыслах, в которых не должно быть.

Он свернулся калачиком на кровати, которая теперь обрамлена тяжелыми темными полотнами ткани, свисающими с потолка — своего рода защитный шатер вокруг матраса. Его ноги запутались в одеялах, золотистые волосы прилипли к лбу от пота. Одно из этих одеял — мое, но я слишком сосредоточен на его состоянии, чтобы осознать это как следует. Его грудь вздымается от частого дыхания, и даже от двери я вижу, как дрожат его руки.

— Блядь, — бормочу я. — Снова?

Голубые глаза вскидываются на меня — лихорадочно блестящие и полные ярости.

— Убирайся. К черту. — его голос — рваное шипение.

Я должен. Знаю, что должен. Но не могу заставить себя сдвинуться с места. Не могу отвести взгляд от румянца, сбегающего по его шее под наполовину расстегнутую рубашку.

— Какая муха тебя укусила? — спрашиваю я, пытаясь говорить нормально, но терплю сокрушительный провал: мой голос звучит хрипло.

Смех Ворона горький, на грани всхлипа. — Это твоя гребаная вина.

— С какого перепугу это моя вина? — огрызаюсь я, чувствуя, как в груди закипает защитный жар.

— Ты не прикасаешься ко мне, — рычит он в ответ, с трудом пытаясь сесть. — И ты чертовски хорошо позаботился о том, чтобы никто другой тоже этого не делал.

Я ворчу, раздражение смешивается с нежеланным приливом облегчения. По крайней мере, люди подчиняются моим приказам. Но глядя на него сейчас — промокшего от пота, несчастного, явно страдающего — я не могу заставить себя радоваться этому.

Я медлю, затем делаю осторожный шаг к кровати. Затем еще один.

— Не надо, — предупреждает он, но в его голосе слышится надлом, противоречащий команде. Тон опасно близок к скулежу. Звук, который он вообще не должен быть способен издавать.

Иногда я не уверен, результат ли это больного внушения той дохлой суки, или она просто использовала то, что уже было заложено. Не уверен, что хочу это знать. В любом случае, это странная магия, способная подчинять меня так, как не должна.

Каждый мой альфий инстинкт орет мне либо бежать, либо заявить права. Запах тянет за что-то первобытное, заставляя мое тело откликаться так, как мне не хочется разбирать слишком подробно.

Это далеко не первый раз, когда я нахожу его в таком состоянии. Впервые это случилось всего через пару месяцев после того, как я вытащил его из того борделя. Тогда я подумал, что он как-то добрался до заначки с наркотой. Только позже я понял, что происходит.