Безумная Омега (ЛП) - Роузвуд Ленор - Страница 88

Тогда я чувствовал лишь замешательство. Беспокойство. Неуютно, конечно, но в его приторном запахе не было никакого притяжения. Он был слишком хрупким, слишком уязвимым. Всё, что я знал — я должен убедиться, что никто больше никогда не воспользуется им в таком состоянии, и мысль о том, чтобы самому это сделать, была последним, что могло прийти мне в голову по множеству причин.

Не последней из которых был тот факт, что я никогда не смотрел на другого мужчину так. Уж точно не на другого альфу. Не до тех пор, пока…

Я даже не знаю, когда это началось на самом деле. Когда эти его эпизоды стали чем-то большим, чем просто головной болью из-за того, что мне приходилось вдвое агрессивнее отгонять моих людей, которые начали вокруг него вынюхивать. Альфа он или нет, но он достаточно хорош собой, чтобы я замечал любопытство в глазах даже самых непоколебимых натуралов среди них.

Лекс — единственная, кому я могу доверить исполнение моих приказов, когда он в таком виде, но его приступы её пугают, и я не верю, что она будет следить за ним достаточно внимательно и не сбежит. Жаль, что у меня нет такой проблемы.

— У тебя уже было такое пару месяцев назад, — говорю я настороженно, держась на расстоянии. — Это случается всё чаще.

— Думаешь, я сам не знаю? — огрызается он, скалясь. Его зрачки расширены настолько, что голубой цвет остался лишь тонким кольцом вокруг черноты. Он выглядит диким. Отчаявшимся.

Я провожу рукой по волосам, пытаясь соображать, несмотря на то, что кожа кажется слишком тесной.

— Должно же быть что-то, что мы можем сделать.

— Не тогда, когда ты обламываешь меня на каждом шагу.

Мысль о том, что кто-то из моих людей прикоснется к нему — сделает то, что нужно, чтобы сбить эту лихорадку — заставляет что-то темное и собственническое скручиваться в моем животе. Но в одном он прав. Он страдает, и это на моей совести.

— Разве ты не можешь просто… пойти трахнуть омегу в борделе или типа того? — спрашиваю я, и слова неловко ложатся на язык.

Раздражение и стыд промелькнули на его лице.

— Я не плачу за секс. И это так не работает. Я пробовал. Это должен быть альфа.

— Понятно, — бормочу я, вздрагивая от горькой нотки в его голосе. Как бы неуютно ни было мне, ему еще хуже.

Я делаю еще один шаг ближе, стараясь игнорировать то, как мое тело откликается на его запах. Всё это кажется таким неправильным. Он мне как брат. Даже если бы я был готов признать, что значит для меня влечение к другому альфе — к другому мужчине — есть черты, которые просто нельзя переступать.

В моей жизни слишком мало людей, которые имеют значение. Я не могу так рисковать. Не могу рисковать им. Но глядя на него сейчас — дрожащего от нужды, с пылающей кожей и отчаянием в глазах — я задаюсь вопросом: защищаю я его или себя?

— Тебе лучше уйти, — говорит он, но голос его потерял былую остроту. Теперь в нем слышится что-то умоляющее, и я не могу понять, молит он меня уйти или остаться.

Я должен уйти. Знаю, что должен. Но вместо этого я осторожно сажусь на край кровати, сохраняя дистанцию между нами.

— Когда это началось в этот раз?

Он смеется, и звук этот почти маниакальный.

— Вчера вечером. Почему, по-твоему, я пропустил эту гребаную отгрузку?

Вина скручивает грудную клетку. Пока я злился, он был здесь, один, переживая очередной приступ.

— Почему ты мне не сказал?

— И что бы ты сделал? — спрашивает он, глаза сверкают. — Подержал бы за ручку? Погладил по головке? Сказал бы принять холодный душ?

— Ну… ты разве не…

— Да, я принимал холодный душ! — рявкает он, внезапно морщась и хватаясь за бок, будто от боли.

Блядь.

— Я мог бы…

Что? Что я мог сделать? Медицина тут бессильна. Его тело реагирует на травму, на годы внушения, которым его подвергали в том борделе. Они превратили его в это, и я не знаю, как это исправить.

— Не знаю. Хоть что-нибудь.

Глаза Ворона сужаются, становясь внезапно острыми, несмотря на застилающую их лихорадку.

— Есть кое-что, что ты мог бы сделать. Ты мог бы меня трахнуть.

Сердце колотится о ребра. На мгновение я чувствую искушение — чертовски сильное искушение — взять то, что он предлагает.

А потом я вспоминаю, как нашел его той ночью: полуголого, стоящего на коленях в ошейнике у ног того альфы. Вспоминаю пустой взгляд его глаз, то, как он механически подчинялся командам. Как он смотрел на меня, когда пришел в мою комнату той ночью, готовый к тому, что я буду использовать его так же, как всегда, использовали все остальные.

Я не могу.

— Этого не будет, — говорю я, и голос мой груб, как гравий.

Боль отвержения вспыхивает на его лице прежде, чем он маскирует её усмешкой.

— Я так и думал. Так что проваливай и дай мне страдать спокойно.

Он прав. Каждая секунда моего пребывания здесь делает ситуацию хуже для нас обоих. Но я не могу заставить себя уйти от него, когда он в таком состоянии. — Должен быть кто-то еще. Кто-то надежный.

— Кто, например? — выплевывает он. — Один из твоих громил? Тех, что смотрят на меня как на кусок мяса или бомбу с часовым механизмом? Тех, что терпят меня только потому, что боятся твоей расправы?

Каждое слово — как ушат льда. Неужели он так видит свое место здесь? Как «терпимый»? Как простое приложение ко мне?

— Это не…

— Так и есть, — перебивает он. — Думаешь, я не слышу, какое дерьмо они несут, когда тебя нет рядом? Как они меня называют?

Ярость вспыхивает во мне, горячая и яростная. Это приятная смена декораций по сравнению со всеми остальными эмоциями, с которыми я понятия не имею, что делать.

— Кто? — требую я, мой голос становится гортанным. — Я его—

— И что ты сделаешь? — горько вставляет он. — Вырежешь ему язык и прибьешь к стене в назидание остальным? Чтобы они ненавидели меня еще больше и всё равно думали то же самое?

Я собираюсь возразить, но именно такой способ наказания я бы и выбрал. Он знает меня. Лучше всех. Лучше, чем мне хотелось бы.

— Мне насрать, что думают эти животные, — бормочет он, отворачиваясь. — Дело не в этом. Но ты… Ты сделал так, что я полностью завишу от тебя. А потом удивляешься, почему я хочу тебя.

Я вздрагиваю.

— Всё совсем не так.

— Нет? — Его смех звучит горько. — А как тогда? Всё, что у меня есть, у меня есть благодаря тебе, Николай. Ты, блядь, весь мой мир, а я — лишь крошечный осколок твоего. Я тебе даже не напарник, я просто игрушка, которую ты достаешь с полки и ставишь обратно, когда тебе заблагорассудится. Думаешь, это не трахает мне мозг?

Это обвинение обдает меня холодом.

— Я пытался защитить тебя.

— От чего? От секса? У меня его было навалом. От выбора? Вот это было бы неплохо для разнообразия.

— Ты прекрасно понимаешь, что я не это имел в виду, — рычу я, и гнев наконец прорезает пелену вины. — Думаешь, я не вижу, как ты замираешь, когда другой альфа отдает приказ? Как ты готов на всё, на любой риск, стоит кому-то повысить голос в этом тоне? Думаешь, я не знаю, что это значит?

Его лицо пустеет — верный признак того, что я попал в самую цель.

— Пошел ты.

— Нет, Ворон. Я серьезно. Ты не контролируешь себя, когда ты в таком состоянии. Ты не способен на…

— На что? На согласие? — Он резко хохочет. — Посмотри на меня, Николай. Посмотри, кто я такой. Посмотри, во что они меня превратили. Когда ты уже примешь тот факт, что я никогда не буду нормальным? Что ты не сможешь меня починить?

— Я не пытаюсь тебя починить! — рявкаю я, и слова вырываются из горла, словно колючая проволока.

Ворон подрывается с кровати с внезапным приливом энергии, которой, как я думал, в нем не осталось. Его лицо искажается от чего-то, что опасно напоминает ненависть.

— Пытаешься! — кричит он, и звук рикошетит от металлических стен комнаты. — Ты думаешь то же самое дерьмо, что и остальные. То же дерьмо, что все думали обо мне всю мою жизнь. — Его голос срывается, и я вижу, как первые слезы начинают катиться по его раскрасневшимся щекам. — Что я просто сломанный альфа. Неудачник. Урод.