Безумная Омега (ЛП) - Роузвуд Ленор - Страница 89

Последнее слово повисает между нами, сочась ядом и ненавистью к себе, которую он носит в себе как вторую кожу. Эти слезы… блядь, я не выношу его слез. Особенно когда в них виноват я.

Я вскакиваю прежде, чем успеваю сообразить, что делаю, хватаю его за руки, чтобы удержать. Чтобы прижать к себе. Чтобы не дать ему рассыпаться на куски.

— Это неправда, — рычу я, слегка встряхивая его. — Я так не думаю. Никогда так не думал.

Он реагирует мгновенно, как загнанный зверь, и толкает меня. Сильно. Достаточно сильно, чтобы я действительно отшатнулся на шаг, что застает нас обоих врасплох. Его лицо мгновенно меняется с ярости на ужас.

— Прост…

Я не даю ему закончить извинение. Не могу. Что-то внутри меня — то, с чем я боролся годами — наконец обрывается. Я бросаюсь вперед, одной рукой вцепляюсь в эти золотистые волосы, другой сжимаю его бедро и впиваюсь в его губы своими.

Ворон замирает в моих руках. На одно мучительное мгновение мне кажется, что я всё неверно понял. Что я был прав все эти годы, убеждая себя: если я хоть на дюйм ослаблю контроль рядом с ним, я стану тем самым, что окончательно его сломает.

Но вместо этого он тает.

Его тело обмякает, прижимаясь к моему, губы раскрываются со сломленным звуком — полувсхлипом, полустоном. Его руки обвивают мою шею, притягивая ближе, глубже. Поцелуй становится отчаянным, голодным; годы сдержанности сгорают, как бумага в лесном пожаре.

Я прижимаю его к стене, фиксируя своим телом, проклиная себя и одновременно прижимаясь еще теснее, впитывая его вкус.

— Я никогда… — я разрываю поцелуй лишь на миг, чтобы прохрипеть эти слова ему в губы. — Я никогда не видел в тебе ничего из этого. Никогда.

Глаза Ворона лихорадочно блестят, когда он всматривается в мое лицо. Его губы уже припухли от поцелуя, грудь тяжело вздымается.

— Тогда что? — спрашивает он, и его голос звучит тихо, уязвимо — так, как Ворон никогда не позволяет себе звучать. — Кто я для тебя?

Я всматриваюсь в него, в эту золотистую красоту, в которой я отказывал себе с того самого дня, как вытащил его из того ада. Я стискиваю зубы так, что челюсть ноет, и наконец признаю правду.

— Искушение.

Что-то вспыхивает в его глазах — шок, надежда, голод — и вот он снова целует меня, впиваясь пальцами в мои плечи до синяков. Последние крохи моего самообладания разлетаются в прах. Мои руки повсюду, срывают его одежду, его руки терзают мою — отчаянное желание почувствовать кожу к коже.

Мы спотыкаемся на пути к кровати, в путанице наполовину сброшенных вещей и неистовых касаний. Я валю его на матрас, нависая сверху, устраиваясь между его разведенных бедер так, как я мечтал тысячу раз, но никогда не позволял себе наяву.

Ворон выгибается навстречу, его ногти царапают мою спину сквозь рубашку — куда агрессивнее, чем я ожидал. Более требовательно. Это не та кукла с пустым взглядом, которой я так боялся. Это чистый Ворон. Волевой, яростный и до безумия жаждущий меня.

Я стягиваю с него остатки одежды, свои вещи летят следом. Его тело под моим — это откровение: литые мышцы и золотистая кожа. Я видел его раздетым и раньше — невозможно этого избежать, когда вы живете бок о бок в зоне боевых действий — но никогда так. Никогда — раскинувшимся подо мной, пылающим от желания, с напряженным телом.

Моя рука обхватывает его, большой палец скользит по обильной смазке на кончике, и он издает звук, который едва не кончает меня прямо на месте. Он толкается бедрами в мою ладонь, ища трения, давления, ища всего.

— Пожалуйста, — выдыхает он, и это слово прошивает меня насквозь. — Николай, пожалуйста, мне нужно…

Я снова затыкаю ему рот поцелуем, проглатывая его мольбы, пока работаю рукой в ровном, уверенном темпе. Смазки у него больше, чем я когда-либо видел у альф, почти как у омеги в течке — во всяком случае, в мужской версии — и я понимаю, что это часть того, что они с ним сделали. То, как его ломали. Но сейчас это помогает: я смазываю пальцы, прежде чем потянуться между его ног.

Первое нажатие пальца заставляет его дернуться, сорвавшийся крик вылетает из его губ. Я замираю, боясь, что сделал больно, но он хватает меня за запястье, притягивая руку ближе.

— Не останавливайся, — умоляет он, глядя дикими глазами. — Только, блядь, не вздумай сейчас остановиться.

И я не останавливаюсь. Осторожно растягиваю его, один палец сменяется вторым, следя за его лицом. Но там лишь наслаждение: голова откинута, губы приоткрыты, непрерывный поток тихих звуков вырывается из него при каждом толчке моих пальцев.

Я изгибаю их, ища, и когда нахожу то самое место, всё его тело натягивается, как струна. Гортанный крик вырывается из его горла; я чувствую его пульсацию, пока довожу его до разрядки, продолжая двигать пальцами, пока он не начинает дрожать, став сверхчувствительным, но всё еще каким-то образом моля о добавке.

— Нико, пожалуйста, — хнычет он, используя прозвище, которого я не слышал от него месяцами. — Ты нужен мне. Внутри. Пожалуйста.

Эти слова прорезают туман похоти ровно настолько, чтобы я вспомнил. Он не омега. Он не может принять узел. Я вообще не уверен, сможет ли он принять мой член без должной подготовки. Без…

— Блядь, — рычу я, оглядываясь в поисках чего-нибудь. — Нужна смазка.

Ворон издает разочарованный звук, пытаясь притянуть меня обратно.

— Плевать, просто…

— Я не собираюсь делать тебе больно, — отрезаю я; голос сел от усилий сохранить остатки контроля. Я тянусь к брошенному на пол пальто, обшаривая карманы. Слава богу, в одном из внутренних карманов завалялся презерватив, один из тех, что со смазкой.

— Чертово пальто, — бормочет Ворон, и я буквально слышу, как он закатывает глаза, хотя его руки продолжают настойчиво тянуть меня к себе.

— Заткнись, — рычу я, разрывая упаковку зубами и натягивая презерватив. Смазки маловато, но это лучше, чем ничего. Я переворачиваю его на четвереньки, игнорируя протестующий стон из-за задержки. — Так будет проще. Поверь мне.

Он затихает, запал борьбы гаснет, пока он принимает позу. Его волосы рассыпаются по темным простыням золотистым шелком, и я на миг замираю, просто глядя на него. По идее, сейчас мне стоило бы представлять омегу. Женщину-омегу. С этого ракурса, с этими волосами, это было бы несложно.

Но мне это не нужно. Я этого не хочу. Я хочу Ворона. Даже зная, что всё, что я с таким трудом выстраивал, рухнет в бездну после того, как я позволю себе обладать им.

Я пристраиваюсь, одна рука сжимает его бедро, другая направляет член. Первый толчок встречает сопротивление, его тело напрягается вопреки всем стараниям.

— Дыши, — шепчу я, наклоняясь, чтобы прижаться губами к его лопатке. — Просто дыши, птичка.

Старое прозвище соскальзывает с языка прежде, чем я успеваю его прикусить. Всё его тело содрогается, но он расслабляется ровно настолько, чтобы я мог продвинуться вперед — медленно, дюйм за мучительным дюймом, пока не вхожу в него полностью, до самого основания.

— Блядь, — стону я, утыкаясь лбом между его лопаток. — Ворон…

— Двигайся, — выдыхает он, толкаясь назад, навстречу мне. — Пожалуйста.

И я начинаю. Сначала медленно, осторожно, но его отчаянные мольбы быстро заставляют меня ускориться. Я вхожу в него всё жестче. Пальцы впиваются в его бедра до синяков, пока я трахаю его с нарастающим безрассудством. Его стоны сводят меня с ума; каждый звук отдается прямым разрядом в паху, делая меня еще тверже, еще безумнее.

Я и так уже отправлюсь в ад за это. За то, что взял единственную добрую, достойную, невинную вещь, которую когда-либо сделал, и извратил её во что-то иное. Что ж, тогда пойду до конца.

Я выпрямляюсь, обхватив обеими руками его бедра, выхожу почти полностью и вхожу обратно с такой силой, что рама кровати протестующе скрипит. Пальцы Ворона впиваются в простыни, костяшки побелели; с его губ срывается поток ругательств и мольбы, пока я держу беспощадный ритм.

Я смотрю, завороженный тем, как мой член исчезает в нем снова и снова, и от этого зрелища кровь закипает еще сильнее. Его ноги дрожат от усилия, и я провожу руками вниз, чувствуя трепет мышц, поражаясь силе, которая нужна, чтобы выносить это и не рухнуть.