Безумная Омега (ЛП) - Роузвуд Ленор - Страница 9

Но что-то изменилось.

Привычное хищное напряжение исчезло из его плеч. Его металлическая рука, обычно готовая рвать и калечить, безвольно висит вдоль тела. Он просто… стоит, задрав лицо к луне, словно цветок, ищущий солнца.

Я пытаюсь пошевелиться, убежать, но мои ноги словно вросли в землю. Сердце колотится о ребра, пока я жду момента, когда он меня заметит. Когда начнется охота.

Вместо этого он продолжает смотреть на луну, и я ловлю себя на том, что изучаю его. Металлические стержни, торчащие из спины, как сломанные крылья. Рваные шрамы, покрывающие мускулистый торс. Один из них напоминает след от вскрытия: он пересекает ключицы и тянется прямо к пупку.

Я удивлена, что у него вообще есть пупок. Не знаю, почему я никогда не думала о том, что он мог когда-то родиться. И на мгновение он кажется менее пугающим, чем обычно.

Он выглядит… почти умиротворенным.

Затем он оборачивается.

Светящиеся голубые глаза впиваются в мои сквозь прорези маски, и у меня перехватывает дыхание. Ужас смешивается со странным чувством неизбежности. С чувством судьбы.

Он делает шаг ко мне — движение удивительно грациозное для существа такого размера.

Еще шаг.

Еще один.

Часть меня хочет просто побежать ему навстречу. Покончить с этим. Наконец встретиться лицом к лицу с тем, что охотилось на меня все эти годы. Но я застыла, зажатая между желанием бежать и желанием сдаться.

Всё, что мне остается — ждать.

Когда он доходит до меня, его металлические когти на удивление нежно обхватывают мои предплечья, а вторая рука — человеческая, хотя и достаточно огромная, чтобы обхватить моё плечо целиком, — ложится сверху. Я не сопротивляюсь, когда он тянет меня вниз, во тьму. Маска начинает крошиться, осколки осыпаются, обнажая ужас под ними. Пронзительные голубые глаза, буравящие мою душу, обнаженные кости и мышцы, острые как бритва зубы на лице, которое больше принадлежит монстру, чем человеку.

Но я не чувствую отвращения или привычного ужаса, который охватывал меня каждый раз, когда я видела его мельком. Только глубокую, ноющую печаль, которая, кажется, выжигает меня изнутри.

Его челюсти размыкаются, и я знаю, что будет дальше. Я проживала этот момент тысячи раз в своих снах. Но знание не делает боль слабее, когда эти похожие на ножи зубы вонзаются в сгиб моей шеи.

Боль мучительна. Не только физическая агония разрываемой плоти, но и нечто более глубокое. Что-то, что резонирует в самой моей душе. Его боль становится моей болью, наполняя меня, как яд, и я хочу закричать, но звук не выходит.

Но затем…

Что-то прорезает кошмар.

Запах, которому здесь не место.

Кровь.

Но не моя. Это нечто иное. Глубокое, насыщенное и опасное, как вино, пролитое на бархат. Как ржавчина на клинке.

Пахнет… хорошо.

Я резко открываю глаза и обнаруживаю себя в камере. Сердце колотится, кожа покрыта холодным потом. Сон цепляется за меня, как паутина, но этот запах…

Этот запах реален.

Я медленно сажусь, пытаясь сориентироваться при свете, который кажется ослепительным после тьмы, из которой я только что выбралась. Бетонные стены кажутся ближе, чем когда-либо, но, по крайней мере, они настоящие. Твердые. В отличие от бесконечной пустоты моего кошмара.

Я не одна.

Я смотрю на альфу, возвышающегося в дверном проеме. Его кроваво-красный плащ — всплеск яростного цвета на фоне серого бетона. Его глаза скрыты за алыми линзами, но я чувствую, как его взгляд сканирует меня с интенсивностью, от которой кожа идет мурашками.

Его неровно подстриженные волосы настолько белые, что я тут же задаюсь вопросом: не вриссиец ли он? Но тот факт, что он здесь, не дает мне надеяться на спасение. Не то чтобы кто-то с родины моей матери вообще знал о моем существовании.

— Ты кто, блять, такой? — требую я ответа, пытаясь игнорировать то, как его аромат заполняет тесное пространство.

Это… неправильно.

Совсем неправильно.

За одним заметным исключением, все альфы, которых я когда-либо встречала, пахли для меня отвратительно. Гнилой сосновой корой, застоявшейся болотной водой или горьким дешевым сигарным дымом.

Но этот… он пахнет свежей кровью. Сталью, опасностью и безлунными ночами. И что хуже всего — это не вызывает отвращения. Совсем.

Его губы кривятся в ухмылке, но в ней есть что-то странное. Что-то похожее на неуверенность под напускной бравадой, когда он отвечает на идеальном врисском:

— Николай Влаков, к вашим услугам.

Я вскипаю, услышав язык моей матери из его уст. Каждое слово кажется личным оскорблением.

— Ах ты, больной сукин сын, — шиплю я, вставая с койки и делая шаг навстречу.

Меня останавливает не страх, а то, что я не доверяю самой себе — боюсь, что начну демонстративно втягивать носом воздух рядом с ним. Мне и так трудно сосредоточиться даже отсюда, учитывая, что я привыкла задерживать дыхание в присутствии альф.

Даже — нет, особенно — в присутствии отца.

— Тебе должно быть стыдно, — выплевываю я. — Похитить и запереть беспомощную омегу в этой помойке.

— Беспомощную? — Он выгибает бровь с сомнением и хмыкает, небрежно прислонившись к открытому дверному косяку. Этот жест кажется намеренно рассчитанным на то, чтобы подчеркнуть: путь к бегству открыт, хотя мне и пришлось бы протиснуться мимо него. Что бы ни заставило его выглядеть так, будто он увидел призрака мгновение назад, оно исчезло. И хотя я не вижу его глаз за линзами, я чувствую, что он забавляется. — Разве не ты та самая омега, что ранила троих бойцов легендарного отряда «Призраков», прежде чем им удалось тебя скрутить?

Мой подбородок упрямо взлетает вверх прежде, чем я успеваю себя остановить.

— Четверых, — поправляю я. — И ты будешь следующим, если немедленно меня не выпустишь.

Низкий смешок рокочет в его груди, и этот звук делает со мной то, в чем я отказываюсь признаваться даже себе. Он галантно указывает на открытую дверь.

— Прошу, — мурлычет он своим певучим голосом. — Если сможешь пройти мимо меня — ты свободна.

Я прищуриваюсь, изучая его. Он высок даже для альфы — ему наверняка пришлось пригнуться, чтобы войти, — а то, как на нем сидит этот нелепый плащ, намекает, что мускулы у него не для красоты. Но в его позе есть что-то… не то. Будто он слишком старается казаться расслабленным.

Он издевается? Проверяет меня?

Или действительно дает шанс?

Какой бы призрачной ни казалась последняя возможность, я обязана ею воспользоваться.

Я делаю еще один шаг вперед, следя за его реакцией. Его запах усиливается. Кровь и сталь. Я ненавижу его так сильно, что хочу выцарапать ему глаза. Но лучшее, на что я способна — это полоснуть когтями по лицу, чтобы сбить эти тонированные очки.

Судя по огромному шраму, пересекающему его физиономию по диагонали, кто-то уже пытался это сделать до меня.

— В чем подвох? — спрашиваю я, не пытаясь скрыть подозрение.

— Никакого подвоха, — отвечает он с очередной ухмылкой.

Он издевается надо мной. Я это знаю.

И он об этом пожалеет.

Я делаю еще шаг, замечая, как едва заметно меняется его поза. Он думает, что я попытаюсь проскочить мимо него.

Предсказуемый альфа.

Вместо этого я с силой бью его коленом между ног. Удар получается точным и сокрушительным. Воздух с болезненным свистом выходит из его легких, он сгибается пополам, и я пользуюсь моментом, чтобы с размаху впечатать свой лоб ему в нос — точь-в-точь как учил Азраэль.

Хруст кости для моих ушей слаще любой музыки.

— Вризат! — ругается он на вриссийском, отшатываясь к дверному косяку. Кровь хлещет из его носа, окрашивая безупречно белую рубашку в багровый.

Я не задерживаюсь, чтобы полюбоваться плодами своих трудов. Я пролетаю мимо него и бросаюсь к лестнице; босые ноги шлепают по холодному бетону. Позади эхом от стен разлетаются изощренные вриссийские проклятия — он спотыкается о ящики, пытаясь меня догнать.

Явно не ожидал.