Пленница дракона (ЛП) - Роуз Аллегра - Страница 13

Глаза кажутся больше, ярче, карие радужки окаймлены золотом, которого раньше не было. Губы стали полнее, щеки горят румянцем, который не имеет отношения к лихорадке — это визуальные маркеры биологии омеги, проявляющейся после долгих лет подавления. Даже моё тело неуловимо изменилось: изгибы стали более выраженными, кожа буквально светится здоровьем, несмотря на дни болезни.

Вот что я скрывала. Вот что я отрицала. Вот что подавители маскировали от мира и от меня самой.

Я надеваю одежду, оставленную Эларой — простую, но изысканную: платье глубокого синего цвета, которое кажется почти непристойно мягким на моей чувствительной коже. Крой платья скорее подчеркивает, чем скрывает, выделяя те черты омеги, которые я так долго прятала. Я ненавижу его. Я ненавижу то, насколько правильным оно кажется.

Когда Кайрикс приходит в тот же день, я сижу у балкона с одной из его книг на коленях, хотя мне так и не удалось сосредоточиться на словах. Горный воздух приносит его запах еще до того, как открывается дверь — дым, корица и нечто металлическое; безошибочно альфа, безошибочно он.

Мое тело откликается мгновенно: волна жара затапливает нутро, а между бедрами собирается влага в павловском предвкушении. Я сжимаю книгу так сильно, что костяшки пальцев белеют, сражаясь за контроль, который кажется всё более призрачным.

Он полностью заполняет собой дверной проем, с видимым удовлетворением отмечая перемены в моем облике. Чешуя на его плечах, кажется, сияет ярче, чем прежде, ловя свет радужными бликами, которые притягивают мой невольный взгляд.

— Трансформация почти завершена, — говорит он, входя в комнату с хищной грацией. — Твой естественный запах… — Он глубоко вдыхает, на мгновение прикрыв глаза с выражением, пугающе похожим на наслаждение. — Поразителен. Сложный. Он стоил того, чтобы ждать.

Мне следовало бы ответить вызовом, гневом, который всё еще горит под этим новым биологическим осознанием. Вместо этого я обнаруживаю, что лишилась дара речи; мое тело реагирует на его близость так, как разум контролировать не в силах. Сердце колотится, зрачки расширяются, кожа пылает — все непроизвольные реакции омеги в присутствии совместимого альфы.

— Это не я, — наконец выдавливаю я, но слова звучат пусто даже для моих собственных ушей.

— Это именно ты, — парирует он, подходя еще ближе. — Впервые с тех пор, как я нашел тебя, я встречаю настоящую Клару Доусон, а не ту химическую конструкцию, за которой ты пряталась.

Он протягивает руку, и один когтистый палец прочерчивает линию в воздухе возле моей щеки, не касаясь её — я отстраненно понимаю, что он проверяет мою реакцию. Даже этот бесконтактный жест заставляет дрожь каскадом пройти по телу, а шею — неосознанно наклониться, открывая пахучую железу в омежьем подчинении.

Я резко отстраняюсь, в ужасе от автоматической реакции собственного тела.

— Не трогай меня.

— Мне и не нужно, — говорит он, и удовлетворение отчетливо слышно в его глубоком голосе. — Пока нет. Твоя течка наступит через несколько часов, а не дней, как я предполагал вначале. К ночи ты сама будешь умолять о моих прикосновениях.

Будничная уверенность в его голосе пробуждает нечто большее, чем страх, большее, чем гнев — глубокое, нутряное знание того, что он прав. Знание, что биологический императив, переписывающий сейчас мою нервную систему, действительно заставит меня умолять прежде, чем всё закончится.

— Я лучше умру, — говорю я ему, вкладывая смысл в каждый слог, вопреки всем доказательствам, которые предъявляет мое тело.

Выражение лица Кайрикса не меняется, но в его золотых глазах что-то сдвигается — мимолетная вспышка, которая могла бы быть уважением, прежде чем её снова поглощает хищное терпение.

— Многие так говорили, — признает он, отступая к двери. — Но никто не имел это в виду, когда течка проявлялась в полную силу. — Он замирает на пороге, чешуя на его плечах слегка вибрирует — физическое проявление его собственного биологического отклика на мой пробивающийся запах омеги. — Отдыхай, пока можешь, Клара. Сегодняшняя ночь изменит всё.

Дверь закрывается за ним с тихой окончательностью, оставляя меня наедине с ужасающим осознанием продолжающейся трансформации моего тела. Ломка завершена; то, что будет дальше — это то, чего мне успешно удавалось избегать десять лет.

Течка. Присвоение. Капитуляция.

Я сворачиваюсь калачиком на сиденье у окна, обхватив себя руками, словно могу удержать распадающуюся личность одной лишь физической силой. Горы простираются передо мной, огромные и безразличные к моей участи, в то время как внутри меня биология омеги систематически разрушает каждую выстроенную мною защиту.

К ночи я больше не буду Кларой Доусон, библиотекарем-бетой, сочувствующей сопротивлению, независимой женщиной. Я сведусь к самому первобытному биологическому инстинкту — омеге в течке, существующей лишь для того, чтобы быть присвоенной.

И я абсолютно ничего не могу сделать, чтобы это остановить.

Глава 7

Точка невозврата

Это начинается с толчка.

Не в переносном смысле — настоящее электрическое ощущение, потрескивающее на моей коже. Я резко просыпаюсь в предрассветной тьме; каждое нервное окончание внезапно, болезненно оживает. Одно дезориентированное биение сердца я гадаю, не ударила ли рядом молния, не разразилась ли над горой гроза, пока я спала.

Затем накатывает вторая волна, и понимание затопляет меня с ужасающей ясностью: это не погода. Это биология. Это то, что я химически подавляла десять лет. Это течка.

О боже.

Потребность пронзает меня, словно лесной пожар, уничтожая разум с пугающей эффективностью. Моя плоть превращается в ландшафт из оголенных нервных окончаний, которые вопят о контакте, о давлении, о чем угодно, что могло бы облегчить сводящее с ума ощущение, нарастающее под поверхностью. Это совсем не похоже на лихорадку отмены — то была болезнь, дискомфорт, что-то, что я могла вытерпеть на чистом упрямстве.

Это другое. Это голод в его самой первобытной форме.

Я отбрасываю шелковые простыни, которые теперь ощущаются как грубая наждачная бумага на моей гиперчувствительной коже. Прохладный утренний воздух приносит мгновенное облегчение, но через несколько ударов сердца даже это нежное прикосновение становится одновременно чрезмерным и недостаточным — противоречия, которые почему-то обретают идеальный смысл для моего одурманенного течкой разума.

Влага затапливает пространство между моими бедрами, пропитывая тонкую сорочку, оставленную Эларой; безошибочный запах возбуждения омеги наполняет комнату. Мои внутренние стенки болезненно сжимаются вокруг пустоты, создавая вакуум настолько острый, что он граничит с агонией. Мое тело отчаянно готовит себя к тому, чего эволюция заставила его желать, независимо от моего сознательного отказа.

Это невыносимо. Слишком интенсивно. Как вообще это переживают?

Я сворачиваюсь в клубок, крепко обхватив себя руками за талию, словно пытаясь как-то удержать адское пламя, разгорающееся внутри. Но давление собственных рук на грудь посылает еще одну вспышку непрошеного наслаждения-боли сквозь меня, вырывая вздох из моего горла, когда спина непроизвольно выгибается.

От этого я пряталась? От этой разрушительной уязвимости? От этой полной потери себя в ощущениях? Неудивительно, что Праймы в первую очередь нацелились на омег во время Завоевания — мы ходячие уязвимости, биологическая обуза для собственного вида.

Очередная волна накрывает меня, сильнее предыдущей. Мои бедра непроизвольно дергаются, ища трения о спутанные простыни. Движение не приносит облегчения, лишь усиливает отчаянную нужду в чем-то — в ком-то, — кто заполнил бы ноющую пустоту.

Нет. Я отказываюсь. Я больше, чем биология. Я больше, чем омега.

Мантра звучит пусто даже в моем собственном разуме, как чтение стихов во время падения с утеса — технически возможно, но совершенно бессмысленно перед лицом неизбежного удара.