Пленница дракона (ЛП) - Роуз Аллегра - Страница 14

Я бреду в купальню на неверных ногах, сбрасывая промокшую сорочку на ходу. Холодная вода. Вот что мне нужно. Что-то, чтобы шокировать систему, остудить бушующий жар, бегущий по венам. Я поворачиваю кран на самое холодное положение и встаю под струи; дыхание резко перехватывает, когда вода ударяет по разгоряченной коже.

Облегчение длится примерно десять секунд, прежде чем мое предательское тело адаптируется: холод воспринимается как просто еще один вид стимуляции нервных окончаний, теперь настроенных на единственную цель. Я в разочаровании ударяю кулаком по кафельной стене; физическая боль на мгновение прорезает туман вожделения.

Это не работает. Ничто не сработает, кроме того, о чем кричит мое тело. Отстраненно я осознаю гормональный каскад, происходящий внутри меня — эстроген подскакивает до невиданных уровней, эндорфины затопляют систему, каждый химический мессенджер вступает в сговор, чтобы гарантировать выполнение биологического императива.

Я выключаю воду и, спотыкаясь, возвращаюсь в спальню; волосы мокрые, кожа пылает. Сорочка испорчена, поэтому я лихорадочно обыскиваю гардероб, отчаянно ища хоть что-то, что будет терпимо ощущаться на моей гиперчувствительной коже. Но каждая ткань, которой я касаюсь, кажется неправильной — слишком грубой, слишком тесной, слишком ощутимой.

В конце концов я заворачиваюсь в шелковый халат: материал скользит по влажной коже с минимальным трением. Даже это легкое прикосновение посылает каскады дрожи сквозь меня, соски болезненно твердеют, упираясь в нежную ткань. Я расхаживаю по комнате, как зверь в клетке, двигаясь ради движения, словно физическая активность может как-то рассеять нужду, скручивающуюся внутри.

Не помогает. Ничто не помогает. Ничто не поможет, кроме…

Нет. Я даже не подумаю о его имени. Я не дам ему такой власти.

Очередная волна ударяет сильнее прежней. Колени подгибаются, и я падаю на кровать; жалкий скулеж вырывается прежде, чем я успеваю его сглотнуть. Этот звук приводит меня в ужас — я не скулю, я не умоляю, я не сдаюсь.

Но, очевидно, теперь сдаюсь, потому что за ним следуют другие звуки, тихие отчаянные стоны, которые я не могу контролировать. Влага между бедрами превратилась в унизительный поток, мое тело с энтузиазмом готовит себя к присвоению, которое я все еще мысленно отвергаю.

Пальцы сами собой скользят под халат, с отчаянной точностью находя набухший клитор. Первое прикосновение посылает ударную волну удовольствия, настолько интенсивного, что оно граничит с болью, вырывая крик из моего горла. Я лихорадочно тру себя, ища облегчения, но это все равно что пытаться тушить лесной пожар слезой — прискорбно, недостаточно против масштаба возгорания.

Пальцы скользят ниже, стремясь заполнить ноющую пустоту. Один, затем два, затем три — и всё равно мало, совсем недостаточно, чтобы удовлетворить требования моего тела. Мгновенное облегчение от самоудовлетворения исчезает почти сразу, оставляя меня в еще большем отчаянии, чем раньше; пустота становится острее от того, что её подразнили недостаточной наполненностью.

Я рыдаю от разочарования, от унижения, от ярости на предательство своей биологии, которое свело меня к этому бездумному, жаждущему существу. Ради этого я боролась все эти годы? Ради этой полной капитуляции личности перед ощущениями? Ради этой разрушительной уязвимости?

Сквозь затуманенное слезами зрение я вижу, как открывается дверь. Мой одурманенный жаром мозг фиксирует массивный силуэт, блокирующий вход, золотые глаза, светящиеся в полумраке рассвета. Кайрикс. Моя кровь узнает его раньше, чем сознательный разум; поток свежей влаги пропитывает простыни подо мной в постыдном приветствии.

Его ноздри раздуваются, когда он втягивает концентрированные феромоны омеги глубоко в легкие. Эффект на него мгновенный и видимый — зрачки сужаются в вертикальные щели, дыхание становится глубже, а чешуя на его открытой коже, кажется, переливается усиленным цветом.

— Точно по расписанию, — рокочет он голосом более глубоким, чем я слышала раньше, огрубевшим от того, что я с ужасом распознаю как начало гона — реакции альфы на феромоны течки омеги.

Мое тело реагирует на один лишь его голос: очередная волна нужды прошибает меня с такой силой, что спина выгибается над кроватью. Скулеж, который вырывается у меня, полностью вне моего контроля — биология омеги отвечает на присутствие альфы вшитой покорностью.

— Не надо, — выдавливаю я, хотя умоляю ли я его или собственное тело — неясно даже мне. — Пожалуйста, не надо.

Он приближается с контролируемым голодом, каждое движение обдуманное, хищное. Я должна отползать, создавать дистанцию между нами, но вместо этого обнаруживаю, что застыла, зажатая между ужасом и отчаянной биологической потребностью.

— Твой запах течки… исключительный, — говорит он, голос падает еще ниже по мере приближения. — Сложный. Мощный. Он стоил десятилетия подавления.

Пока он идет, его форма неуловимо меняется: чешуя расползается дальше по его груди волнистыми узорами обсидианово-черного цвета. Его глаза светятся ярче, золотые радужки, кажется, излучают собственный свет с рептильной сосредоточенностью. Трансформация не полная — он не принимает форму дракона целиком, — но он отбрасывает те человеческие черты, что сохранял до сих пор, позволяя истинной природе проявиться по мере того, как орудует его контроль.

Это должно пугать меня сильнее, чем сейчас. Пугало бы, если бы не течка, поджаривающая высшие функции моего мозга, сводящая меня к инстинктам и ощущениям. Даже сквозь страх моя биология омеги узнает подходящего ей альфу с непрошеным энтузиазмом. Очередной поток влаги выдает нетерпение моего тела, запах наполняет комнату недвусмысленным приглашением.

С грацией, кажущейся невозможной для кого-то его размеров, Кайрикс садится на край кровати; матрас значительно прогибается под его весом. Он пока не делает попыток коснуться меня, просто смотрит, как очередная волна жара сотрясает мое тело, наблюдая за моим унизительным отчаянием этими нервирующими драконьими глазами.

— Борьба лишь продлевает страдания, — говорит он, голос почти нежный, несмотря на нечеловеческий рокот. — Сдайся тому, что нужно твоему телу, и боль превратится в удовольствие.

— Я лучше умру, — шиплю я сквозь стиснутые зубы, цепляясь за непокорность, даже когда мое предательское тело само выгибается к нему.

Его улыбка медленная, хищная, обнажающая зубы, слишком острые, чтобы быть человеческими.

— Этого варианта нет в твоем списке, маленькая омега.

Его одежда падает с обдуманными движениями, открывая больше чешуйчатого торса, который я видела мельком раньше. Обсидиановая чешуя полностью покрывает его плечи и позвоночник, расползаясь по груди и рукам завораживающими узорами, которые ловят разгорающийся рассветный свет. Его кожа излучает печной жар, который я чувствую даже без прямого контакта — естественная повышенная температура драконьей физиологии взывает к моему охваченному лихорадкой телу как обещание облегчения.

Но именно то, что происходит дальше, разрушает мои оставшиеся ментальные защиты.

Его возбуждение появляется из чешуйчатого покрова между ног — не один член, а два; парные стволы появляются бок о бок, оба ребристые по всей своей внушительной длине и излучающие сильный жар. Оба полностью эрегированы и пугающе огромны, требуя удовлетворения так, что это пробивается даже сквозь туман моей течки вспышкой подлинного ужаса.

— Это невозможно, — ахаю я; страх на мгновение пересиливает нужду, и я отползаю к изголовью, создавая драгоценные дюймы между нами. — Люди не созданы для… этого.

Это движение лишь помогает эффективнее распространить мой запах по комнате, посылая еще одну видимую рябь по его чешуе, когда он глубоко вдыхает. Его улыбка хищная, уверенная, абсолютно убежденная в исходе.

— Твое тело приспособится, — мрачно обещает он, чешуя на его плечах сдвигается, пока его контроль ускользает дальше. — Омеги всегда приспосабливаются. Ты создана для этого — принять присвоение альфы независимо от формы или размера.