Пленница дракона (ЛП) - Роуз Аллегра - Страница 15

Мой рациональный разум знает, что технически он прав — физиология омеги включает биологическую адаптивность, специально эволюционировавшую для межвидового спаривания. Но академические знания никак не облегчают вполне реальный страх принять что-то настолько явно нечеловеческое внутрь моего тела.

Запах моего страха смешивается с тяжелым мускусом моего возбуждения, создавая комбинацию феромонов, которая, кажется, запускает в Кайриксе что-то первобытное. Он снова вдыхает, глубоко, намеренно, и когда выдыхает, между его зубами мелькают маленькие языки пламени — настоящий огонь вырывается из его рта, пока его драконья природа реагирует на мощные химические сигналы.

Это зрелище должно было ввергнуть меня в новую панику. Вместо этого какая-то глубоко погребенная часть моего заднего мозга омеги распознает эту демонстрацию как признак возбуждения альфы, отвечая очередным потоком влаги, который пропитывает уже испорченные простыни подо мной. Послание моего тела безошибочно, независимо от отказа моего разума: я готова к присвоению, к размножению, к чему угодно, что этот альфа потребует от меня.

— Пожалуйста, — шепчу я; слово вырвано откуда-то из-за пределов сознательной мысли. Я даже не уверена, о чем умоляю — чтобы он остановился, оставил меня с моим страданием? Или чтобы он закончил эту пытку, удовлетворил то, о чем мое тело кричит с растущим отчаянием?

— Посмотри на меня, — приказывает он голосом, резонирующим властью альфы, которая обходит рациональное мышление, соединяясь напрямую с первобытными реакциями омеги, которые я подавляла так долго.

Я подчиняюсь прежде, чем может вмешаться сознательный выбор, мой взгляд сцепляется с его золотым. То, что я вижу там, посылает дрожь сквозь меня — голод, да, хищная сосредоточенность альфы на омеге, — но также и что-то еще, что-то почти похожее на… признательность? Узнавание?

— Я присвою тебя, — заявляет он; слова не вопрос и не просьба, а простой факт. — Я оплодотворю тебя. Твое тело знает, что это неизбежно. — Одна массивная рука тянется ко мне, когти замирают в миллиметре от моей пылающей кожи. — Но я бы предпочел твое сотрудничество, а не твой ужас.

Слова не имеют смысла сквозь туман течки. Почему Прайм-альфу волнует мое сотрудничество? Почему мой ужас имеет значение для существа, эволюционно созданного завоевывать и присваивать?

У меня нет времени разгадывать это противоречие, прежде чем очередная волна жара накрывает меня, самая интенсивная из всех. Она вырывает рыдание из моего горла, спина выгибается над кроватью, пока мой пустой канал болезненно сжимается вокруг ничего, требуя наполненности с биологическим императивом, который пересиливает любой рассудок.

— Пожалуйста, — говорю я снова; слово едва различимо сквозь скулеж, сопровождающий его. — Сделай так, чтобы это прекратилось.

Что-то меняется в его золотом взгляде — удовлетворение, возможно, от того, что он так быстро довел меня до мольбы. Но он не злорадствует, как я ожидала. Вместо этого он движется с той невозможной скоростью, внезапно нависая надо мной, его массивная форма запирает меня на матрасе, почти не касаясь.

— Это прекратится, когда ты будешь присвоена, — рокочет он, его лицо в дюймах от моего, горячее дыхание омывает мою чувствительную кожу. — Когда узел внутри тебя будет завязан, и ты будешь наполнена семенем альфы. Когда твое тело получит то, в чем оно эволюционно нуждается.

Грубые слова должны вызывать у меня отвращение. Вместо этого они вызывают новый поток влаги между бедрами, мои бедра дергаются вверх сами по себе, ища контакта, который я всё еще мысленно отвергаю.

— Твое сопротивление заканчивается сейчас, маленькая омега, — рычит он, чешуя темнеет, пока его контроль ускользает дальше. — Твое десятилетие отрицания окончено.

Последняя связная мысль, которая у меня есть, прежде чем его рот захватывает мой и рациональное мышление становится невозможным, — это горькое признание: он прав. Мое сопротивление, мое тщательное построение личности, мое десятилетнее химическое подавление — всё разбито перед лицом биологического императива, с которым я больше не могу сражаться.

Точка невозврата пройдена.

Глава 8

Присвоенная огнем

Его рот захватывает мой с точностью охотника, настигшего добычу, крадя остатки дыхания из моих истерзанных жаром легких. Это не поцелуй — это завоевание, физическая декларация доминирования. Его губы излучают сильный жар, как нагретый солнцем камень, давление балансирует на грани боли, пока он берет то, что, по закону Завоевания, принадлежит ему.

Я должна бороться. Я должна укусить его чужой рот, полоснуть ногтями по чешуе, которую чувствую под его туникой, сопротивляться тому, что грядет. Вместо этого мое тело уступает под ним, губы раскрываются в беспомощном вздохе, которым его язык немедленно пользуется. На вкус он как корица и что-то древнее — как воздух перед ударом молнии, как опасность в чистом виде. Этот вкус затопляет мои чувства химическими реакциями, которые я не могу контролировать — еще больше влаги собирается между бедрами, глубоко внутри пульсирует ноющая пустота, капитуляция, которую мой разум ненавидит, но тело принимает с готовностью.

Кайрикс отстраняется ровно настолько, чтобы изучить мое лицо; его золотые глаза с вертикальными зрачками следят за румянцем, расползающимся по моей коже, с хищным удовлетворением.

— Сопротивление в твоем запахе угасает, — замечает он; его голос — глубокий рокот, вибрирующий в моих оголенных нервах, как отдаленный гром. — Твое тело знает свое предназначение, маленькая библиотекарша, даже если твой разум всё еще цепляется за свои иллюзии.

— Иди к черту, — выдавливаю я, хотя словам не хватает убедительности, подорванной моим сбившимся дыханием и тем, как мои бедра беспокойно ерзают под ним, ища трения, которое я всё еще мысленно отвергаю.

Его смех резонирует в его груди и переходит в мою там, где наши тела соприкасаются.

— Возможно, когда-нибудь, — соглашается он, одной чешуйчатой рукой перехватывая оба моих запястья и прижимая их над моей головой с оскорбительной легкостью. — Но сегодня я беру то, что мое по праву завоевания.

Свободной рукой он хватается за шелковый халат, липнущий к моей влажной от пота коже. Никакой нежности, только эффективная сила. Тонкая ткань сдается с мягким звуком разрыва, который непристойно эхом отдается в раскаленной тишине, оставляя меня полностью обнаженной. Прохладный утренний воздух касается моей перегретой кожи, вызывая мурашки, которые мгновенно превращаются в дорожки огня, когда следующая волна жара прокатывается сквозь меня.

Обнаженная. Уязвимая под его оценивающим взглядом. Дисбаланс власти абсолютен — его массивное тело все еще частично одето, мое открыто и дрожит от нужды, которую я не могу подавить. Древняя динамика хищника и жертвы, альфы и омеги разыгрывается между нами с биологической неизбежностью.

Его золотой взгляд скользит по моему обнаженному телу с собственническим голодом.

— Прекрасна, — бормочет он; неожиданный комплимент застает меня врасплох. — Выносливый сосуд для столь сильного духа. Более совершенна, чем я ожидал.

Прежде чем я успеваю осмыслить это противоречивое утверждение, его свободная рука движется к моей груди. Когти аккуратно убраны, но подушечки его чешуйчатых пальцев создают неожиданное трение о мою чувствительную кожу. Он перекатывает мой сосок между большим и указательным пальцами; точное давление посылает молнии ощущений прямо в мое нутро. Стон срывается с моих губ — высокий, полный нужды, отчаянный — звук, о способности издавать который я не подозревала, звук, в невозможности которого я бы поклялась.

— Твое тело поет о своей капитуляции, — замечает Кайрикс; его прикосновения становятся смелее, он изучает контуры моей пылающей от лихорадки кожи с хозяйской уверенностью. — Отпусти сопротивление, маленькая библиотекарша. Сдайся неизбежному.

— Никогда, — выдыхаю я; декларация ослаблена тем, как моя спина выгибается навстречу его прикосновению, ища больше контакта, больше давления, больше жара, исходящего от его чешуйчатой руки.