Пленница дракона (ЛП) - Роуз Аллегра - Страница 36

Эти последствия повисают между нами, нагруженные всей сложностью наших отношений. Смогу ли я публично заявить о добровольном принятии того, что началось как захват и принуждение? Сама эта мысль кажется предательством всех принципов, которые я когда-то считала священными.

— А кровавый вызов? — спрашиваю я, хотя само название говорит за себя.

— Поединок, — подтверждает он мрачно. — До подчинения, не до смерти. Но при наших с драконом размерах и силе это различие становится чисто теоретическим.

Ужас затапливает меня при мысли о том, что Кайрикс будет сражаться с более крупным и жестоким Вортраксом. Не страх за свою участь в случае его проигрыша — хотя и это пугает меня, — а искренняя тревога за него. Это осознание ошеломляет меня сильнее, чем любая угроза Вортракса.

Когда мне стало не всё равно, жив мой похититель или мертв? Когда его безопасность стала значить для меня столько же, сколько моя собственная?

Ответы на эти вопросы пугают меня больше, чем бронзовая чешуя и красно-золотые глаза. Потому что они указывают на то, что я отрицала неделями, на нечто, что усложняет каждый аспект плена и обладания ужасной, неизбежной истиной:

Я больше не хочу свободы, если она означает жизнь без него.

Глава 17

Юридический вызов

Бумаги. В конечном счете, моя судьба свелась именно к ним — к бюрократической оплошности, форме, поданной слишком поздно, к пустой клетке в бланке. Космическая шутка этой ситуации обрушилась на меня с идеальной иронией: выжив после десяти лет подполья, вытерпев присвоение, течку и беременность, я оказалась в зависимости от административной формальности.

У вселенной действительно извращенное чувство юмора.

Официальная документация прибывает на следующее утро после отъезда Вортракса, доставленная курьером с каменным лицом в ливрее с бронзовой чешуей. Из окна своей спальни я наблюдаю, как Кайрикс принимает свиток во внутреннем дворе крепости; его обсидиановая чешуя темнеет до того самого поглощающего свет черного цвета, который сигнализирует о едва сдерживаемой ярости. Температура вокруг него подскакивает настолько резко, что снег, тающий на соседних карнизах, мгновенно превращается в пар.

— Что именно там написано? — спрашиваю я, когда он наконец входит в наши покои, сжимая свиток в когтистой руке с такой силой, что дорогой пергамент мнется.

Он отвечает не сразу. Вместо этого он меряет комнату шагами с хищным неистовством; из его ноздрей при каждом порывистом вдохе вырывается дым. Дракон, проступающий сквозь тщательно выверенный человеческий фасад.

— Это официальный вызов моим правам на владение, — наконец произносит он голосом, охрипшим от подавленной ярости. — Ссылка на нарушение границ территорий и ненадлежащие протоколы регистрации.

Моя рука автоматически ложится на живот: защитный инстинкт перекрывает даже страх. На семнадцатой неделе близнецы уже заметно округлили мою фигуру под одеждой — их присутствие является неоспоримым доказательством связи, которую Вортракс стремится разорвать.

— Он может это сделать? Оспорить права задним числом? Особенно при… — я указываю на свой округлившийся живот.

Кайрикс прекращает ходить, его золотые глаза впиваются в меня с лазерной точностью.

— Согласно древнему драконьему закону, права на ничейных омег, обнаруженных в пограничных регионах, могут быть оспорены соседними властями, если присвоение не было должным образом зарегистрировано в Совете.

— И оно было? — я уже знаю ответ, но какая-то мазохистская часть меня требует подтверждения.

Его чешуя рябит чем-то, что у менее хищного существа назвали бы дискомфортом.

— Нет. В спешке, желая пометить тебя до того, как твоя течка проявится полностью, я… отложил подачу надлежащей документации.

Признание повисло между нами, нагруженное последствиями, которые ни один из нас не мог игнорировать. Мой разум пронесся через обрывочные воспоминания того первого дня — инспекция библиотеки, мой отчаянный бег, его преследование и захват. Будь я найдена всего на пять миль западнее, этого вызова не существовало бы. Подай он бумаги сразу после присвоения, эта уязвимость не угрожала бы нам сейчас.

Забавно, как слово «нам» теперь так естественно всплывает в моих мыслях.

— Что теперь будет? — спрашиваю я, опускаясь на сиденье у окна; ноги внезапно стали слишком слабыми, чтобы держать меня.

— Будет официальное разбирательство перед Советом Драконов, — объясняет он, садясь рядом со мной с удивительной нежностью, учитывая его очевидную ярость. — Вортракс представит свой вызов, я буду защищать свои права, и будет вынесено решение.

Клиническое описание скрывает ужас, таящийся под процедурной оболочкой. Я видела, как Вортракс обращается с людьми под его властью. Во время его краткого визита я была свидетелем его будничной жестокости к слугам: синяки, оставленные неосторожными когтистыми руками; то, как он перешагнул через бету, уронившего поднос, а не обошел его; презрительные приказы, отдаваемые без признания в получателе разумного существа.

И это были просто слуги-беты. Что ждало присвоенных омег на его территории?

— Я не могу уйти с ним, — говорю я, и слова звучат глухо от подступающего ужаса. — Близнецы…

— Будут рассматриваться как конкуренты любому потомству, которое он может зачать, — заканчивает за меня Кайрикс, и его рука накрывает мою там, где она защитно лежит на наших детях. Жар его чешуи обжигает кожу, но я прижимаюсь к этому контакту, а не отстраняюсь. — Как только ты их родишь, он, скорее всего, разлучит вас навсегда.

Будничная оценка ложится на меня как физический удар. Не просто снова потерять свободу, не просто быть переданной от одного альфы к другому, но лишиться детей. От этой мысли лед течет по моим венам, несмотря на драконий жар, исходящий от массивного тела Кайрикса.

— Мы должны что-то сделать, — говорю я, борясь с накатывающей паникой. — Должен быть способ бороться с этим.

Выражение его лица сменяется чем-то, чего я никогда раньше не видела — неуверенностью. Это выглядит неправильно на чертах, созданных для хищной уверенности, словно грозовые тучи над пустынным пейзажем.

— Законы драконов старше Завоевания, — объясняет он, и в его золотых глазах читается тревога. — Право на вызов существует для того, чтобы территориальные споры не перерастали в полномасштабную войну. Он не может просто забрать тебя — но он может заставить провести официальный пересмотр моих прав. — Его рука плотнее прижимается к моему животу, где растут наши дети. — Есть три возможных исхода: административное решение, декларация выбора омеги или кровавый вызов. Первое играет на руку его техническим аргументам, третье рискует нашими жизнями.

— А второе? — подсказываю я, когда он медлит.

— Второе… — Его взгляд впервые с момента нашего знакомства скользит мимо моего, будто даже ему трудно озвучить этот вариант. — Второе требует, чтобы ты публично приняла мои права по своей воле.

Значимость этих слов поражает сокрушительной ясностью. Объявить о добровольном принятии того, что началось как захват и принуждение. Встать перед властью драконов и заявить, что я добровольно связана с альфой, который лишил меня свободы.

— Ты хочешь сказать — солгать, — отчеканиваю я.

Его глаза мгновенно возвращаются к моим, в золотой глубине вспыхивает нечто яростное.

— Разве это ложь, Клара? После всего, что произошло между нами? Будет ли публичная декларация принятия ложным свидетельством или просто признанием того, что уже существует?

Вопрос бьет слишком близко к истине, которой я избегала. Что именно существует между нами сейчас? Не простой плен, не голый биологический императив, не стокгольмский синдром в его чистом виде. Что-то более сложное, не поддающееся простым категориям или удобным ярлыкам.

— Я не знаю, — признаюсь я, и это признание ощущается как капитуляция иного рода. — Я уже не знаю, что это такое.