Воин-Врач VIII (СИ) - Дмитриев Олег - Страница 11

Зима выдалась суровая, а для этих благостных мест и вовсе небывалая. К концу февраля, который тут звали кто се́ченем, кто лю́тенем или просто лютым, морозы ослабевать и не думали. Год выдался таким, какого старожилы не помнили. И молва народная, как ей и свойственно, «переобувалась на лету», как мой младший сын говорил. Сперва всё кары Божьей ждали, дескать, прогневались за что-то Высшие силы на славян, наказывают их холодом смертным. А теперь уже пели на все голоса о том, что Чародей сговорился с самими Карачу́ном и Марой-Марьяной, чтоб по льду они саночкам его летучим выстелили путь-дорожку аж до самого Царьграда, наказать гадов ромейских, что Владимир-князю и бабке его, Волчице Псковской, золотом разум затуманили. К байкам этим на торгах да постоялых дворах великий князь отношение имел самое малое. Он только намекнул Ставру. Дальше безногий справился сам и как всегда безупречно.

Венецианские купцы и шпионы, как и Абу с Малик-Шахом, как Георгий, Михаил и Петр, тоже припомнить такой зимы за последние пару-тройку сотен лет навскидку не смогли, ни по своим жизням, ни по записям и преданиям своих краёв. И все сходились на том, что не имели ни малейшего представления о том, как удавалось Чародею русов договариваться с Богами. Но сомнений в том, что он смог это сделать тоже не возникало ни у кого.

Полоцк, приславший так вовремя припаса огненного и не только, от мороза не страдал. В тех краях и суровее зимы бывали. Но княжичи, Глеб и Роман, впервые озаботились тем, чтобы по рекам ходили хоть пару раз за день упряжки санные с тёплой едой и горячим питьём, а древляне ещё после Рождества Христова разослали по городам и весям дров в избытке. За княжий счёт, разумеется. Народу спасли, кого вьюга-метель прихватила в пути, сани изломались или лошади пали, несчитано. Ну, то есть наверняка считано — Глеб же руку приложил, а у него строго с этим.

А ещё пришли с парой Лютовых нетопырей из родного стольного города крайне занимательные новости. Кстати, и пара та тоже была непростая. Те самые Корбут с Лявоном, отличившиеся в первые дни вокняжения Всеславова в Киеве, и не раз отметившиеся после этого в самых разных местах за кордоном, от враждебной тогда Швеции до нейтральной Венгрии. Но всякий раз работавших против настоящих врагов. И за Русь. Тогда, долгих полтора года назад, ратники ходили в Давмонтовом десятке. После перешли в Лютов. Хотя каждому из них не зазорно было бы самому водить сотню. У Люта других и не бывало.

Оказалось, что мысль про сотни, какие впору было бы водить этим двоим, была вполне себе пророческой.

Помнится, ещё в Кабуле, в нечастых беседах с Павлом Петровичем, непростым полковником, удивлялся я тому, что сотрудники его и «смежных» служб, тоже очень непростых, большое значение придавали вещам необъяснимым, метафизическим. Например, везению и удаче. Как выяснилось, корни этого явления уходили в глубокое прошлое даже отсюда, из этого времени, о котором в том моём прошлом будущем правды сохранилось до обидного мало.

Выступления, крайне показательные, надо признать, этих воинов на чужой земле будто стали какими-то флажками в их «личных делах», которых, понятное дело, в привычном мне виде здесь никто не вёл и не собирался, наверное. Тут у людей, особенно занятых на ответственной работе, память была крепкая. Поэтому, наверное, при подготовке новых каверз и диверсий в первую очередь рассматривали они кандидатуры тех, кто показал себя с лучшей стороны прежде. Лявон и Корбут здесь всегда были в первой десятке. Поэтому когда стали думать о том, кому бы посетить империю Генриха и облегчить императору жизнь, чтоб не маялся, болезный, вопросами, вроде «куда бы пристроить гору золота во вред Руси?», выбор предсказуемо пал на этих двоих. И они в очередной раз не подвели.

Примерные наброски, «черновичок» операции набрасывали Всеслав с Рысью ещё на пути домой из Юрьева-Русского осенью. Вдоволь наслушавшись историй от торгового и простого народа о том, как по-немецки методично и настойчиво копил денежку для нападения на злобных славян германский император. И как не отказался от своих планов даже после показательных выступлений русских воинов в Гамбурге и Бремене.

Операцию по вербовке Фридриха, слуги покойного ныне Удо, графа Штаденского, как и эвакуацию его семьи на дружественные земли севернее Бремена, планировал и проводил Лявон, от начала до конца, во всех деталях и подробностях. Включая картинки, карандашные эскизы на драгоценной бумаге, где были изображены три дома: один возле площади, второй поближе к порту и третий, стоявший на выселках Юрьева-Северного, который в землях Генриха по старой памяти продолжали упорно именовать Шлезвигом. Один из Лютовых пару раз водил младшую дочку к Лесе-княжне, учиться рисованию, там и сам нахватался, подивившись тому, что учиться и впрямь никогда не поздно. Бывшая Туровская сирота показала, как держать уголёк или дорогой свинцовый карандаш, как примечать линии и углы, под какими уходили к окоёму-горизонту очертание домов и крепостной стены, как лёгкими касаниями-штрихами показывать, где светлая сторона, а где тёмная. Острый глаз, твёрдая рука и профессиональная память розмысла-разведчика помогли в новом непривычном деле. Портреты у него не получились, зато в пейзажах, а особенно в изображении городских сцен, он был очень хорош. Это здо́рово выручало по службе. Хоть сначала и пуга́ло. Когда в том же Бремене группа высадилась под видом экипажа торговой лодьи, все замерли, разинув рты. Увидев своими глазами в точности то, что на инструктаже-наказе было нарисовано на большом куске холста: причалы, стену, ворота, своды собора за ними.

— Во Федька даёт! Один в один же! — восхищённо прошептал один из них.

— Ру́ихь*, — прошипел тогда Лявон, чтобы не раскрывать группу дальше.

* Ruhig — (нем.) тихо, спокойно.

Но пользу от картинок Федьки, Алексеева сына, с той поры признали все. Признал её и Фридрих, старый слуга графа. Он до последней минуты не верил в то, что за сделанное им дикие русы рассчитаются тем, чем было обещано. Их главный, велевший звать себя Леоном, положил тогда на доски стола виртхауса, трактира, три картины, три разных дома.

— Выбери тот, где ты будешь жить со своей семьёй, — спросил Леон у графского камердинера. По выговору его можно было определить южанином, возможно, венгром или болгарином. Но точно не русом.

Фридрих тогда думал долго. Он тянул из большой кружки пиво и вслушивался в трактирный гомон и гул. Он очень боялся. Но выбрал дом между лесом и бухтой Шлей.

А когда увидел его своими глазами, стоило утреннему туману чуть разойтись над осенней тёмной водой — вытащил из-за пазухи кожаную трубку, достал и бережно развернул рисунок, сравнивая и не находя отличий. Упал на колени на дно лодьи и заплакал. Как и вся его семья. Они до последнего не верили, что русы не обманут. Хоть и слышали о том, что эти не лгут никогда. Им не позволяют древняя Правда и Честь. И наказ их вождя, самого́ жуткого Чародея. При упоминании которого глаза любого из русских загорались какой-то светлой верой, надеждой и благодарностью.

Глава 6

Волчья внешняя политика

В Гамбурге же тогда отметилась группа Корбута. Идея того, чтобы так оригинально украсить, нарядить даже, створки ворот кафедрального собора в два куска пробста-настоятеля, отца Либентия, принадлежала ему самому́. Художников-рисовальщиков у него в отряде не было, вот и пришлось импровизировать без переноса городских пейзажей на бумагу. С натурой, так скажем, работать. Но вышло вполне убедительно. А уж княжий знак да волчий след из Гнатовых любой нарисовал бы и с закрытыми глазами.

Закрепляя и развивая успехи наших нелегалов, Ставр и финальную пакость для императора планировал с учётом этих двоих. И те слова, что вырвались у Всеслава при первой встрече с персидским спецпосланником, о том, что со стороны Генриха было крайне любезным стянуть так много золота ближе к нашим границам, были сказаны с прицелом на будущее. На близкое будущее. И на всякий случай — без конкретики, к каким именно рубежам Руси тянулись германские золотые ручейки и речки.