Воин-Врач VIII (СИ) - Дмитриев Олег - Страница 3

— Коллеги, — помог Всеслав, думая вовсе не о лексике и словарном запасе старого нетопыря. Оригинально выходило. Неожиданно. Если ещё окажется…

— Николу того из дому-то больше народу сопровождало. Первый раз ещё чуть ли не на причале убить хотели, потом дважды морем налетали, — добавил Ставр. Ну, вот и вышло так, как и предполагал великий князь.

— Самый быстрый ко дворцу путь. Гнат, на дюжину отряд дели. Три десятка буераков с нашими вместе — прямо под стену, дальше бегом. Половина пусть кружит вдоль берега, светит фонарями во все стороны, пока знак не пришлём, что добрались ладно. Вторая половина из оставшихся — окружить город тихо. Любого без нашего знака — под лёд. Дорого время, ох, как дорого, давно так дорого не было. Но, глядишь, и успеем ещё, — Всеслав смотрел на восток.

До зари было ещё далеко.

Глава 2

С места в карьер

Рысь запросил малость времени, получил его и выскочил по-звериному из саночек. На ходу стрекоча белкой и размахивая обеими руками. Каждая ладонь его подавала разные знаки.

Десятники слетелись к нему бегом, будто только того и дожидались. Последним подскрипел по снегу Гарасим, принявший на грудь привычную ношу. Которая тут же начала хрипло командовать, перемежая понятные слова ещё более понятными.

— Готовы, княже, — отрапортовал воевода. Глядя не на Всеслава, а на то, как подлетал к своим саночкам последний из десятников, тот, кому бежать было дольше всех.

— Впер-р-рёд! — команда Чародея была отдана каким угодно голосом, кроме человеческого. Этот отрезок путешествия весь целиком должен был оказаться за пределами людских сил. И он начался.

Ахнул в штабном буере Ставр, едва не выпав из креслица, когда саночки без впряжённой в них тройки резвых лошадей рванули вперёд быстрее, чем если бы их тянула шестёрка фризских жеребцов.

Рысь, дождавшийся приближения борта, стоявший пригнувшись, прищурившись и напружинившись перед прыжком, как… ну да, опять как рысь, влетел к нам одним неуловимым движением и разместился полулёжа под парусом, тут же потянув из крепления самострел.

Гарасим ехал в лодочке рядом. Для этого оттуда пришлось высадить двух Ти́товых, чтобы не нарушить развесовки. Они перешли в охрану Кондратовых мастеров и нашей мобильной рембазы. Глазам древлянского медведя позавидовал бы самый большой и самый старый филин.

Огни загорались у причалов и главных ворот густо, нарядно, торжественно. Но наш отряд с затушенными «фарами» летел в другую сторону. Встать на сходни на виду всего города, в кольце костров и факелов, было бы, конечно, красиво, впечатляюще и героически. Получить в это время стрелу в грудь или в глаз было бы не просто ожидаемо, а, пожалуй, неизбежно. Но этот вариант развития событий в планы наши не входил.

Каменная стена с распахнутыми у её подножья створками люка появилась неожиданно. Туда сходу нырнули Ти́товы и сам Рысь. Видимо, безногий успел как-то поведать о маршруте — Гнат и его парни действовали без секундных задержек, так, будто именно тут, в чужом городе, у незнакомого, впервые виденного подземелья тренировались несколько недель кряду. Мы с Варом бежали следом, слыша скрип великанских сапог Герасима за спиной. И едва скрылись в казематах, как позади защёлкали тети́вы самострелов.

На воздух выскочили в каком-то закутке торговой или базарной площади, заваленном всяким барахлом. Дома, в Полоцке, такие стёжки-дорожки тайные тоже водились. И, если прикинуть, то за вторым поворотом направо должен был показаться неприметный лючок в стене лабаза. А за ним — коридор до са́мого терема. Ну, то есть до дворца. Здесь строили местные зодчие, и больше из камня, чем из дерева.

Лючок нашёлся за третьим поворотом. И налево. Но это было не важно.

Важно было то, что вокруг творился ад.

Нетопыри неслись тенями, их не было видно ни во тьме подземелий, ни при свете факелов. Которые испуганно жались к стенам, пропуская сгустки мрака, мчавшиеся мимо.

Краем глаза удавалось выхватывать по пути картинки.

Группа наших и степняков прижала и добивала каких-то нарядных в углу. Искры летели из-под клинков, скрежетало железо. Нетопыри были не из тех, поединок с кем длился долго, с паузами и сменой позиций и тактик. Эти налетали и убивали. Чаще. Иногда умирали сами. Значит, эта мясорубка началась вот только что, пока мы неслись мимо.

Дымный хвост сорвался с Янова самострела куда-то наверх. Там бухнуло и оттуда прилетела чья-то рука с дымившимся в ней обломком лука. Степняцкого.

Рысь кричал сойкой, у́хал филином, стрекотал белкой. Одновременно с этим отмахиваясь мечом от стрел, которых я не видел. И стреляя в ответ, на бегу, не сбивая ни шага, ни крика, сразу же передавая «пустой» самострел бежавшим рядом своим. Принимая другой, заряженный.

Что-то мелькнуло внизу. И бежавший рядом боец Ти́това десятка рухнул, как подрубленный, ещё на лету вытягиваясь в струну. Я видел его глаза. Ещё живые на мёртвом уже лице. Я слышал, как скрипнули зубы Гната, сквозь которые он со свистом втянул воздух, будто стрела секанула не кого-то другого, а именно его. Всеслав издал точно такой же звук. Они оба одинаково болели за своих воев, и душой, и телом.

Крики, лязг мечей и редкие взрывы оставались позади. Там, где продолжали убивать друг друга люди. Живые и, кажется, даже мёртвые.

— Сюда, сюда, брат!

Воевода дёрнул за локоть великого князя, поворачивая на голос. Байгара мы узнали, даже не видя. Перед нами оказался коридор из степных и наших стрелков, что стояли кто в полный рост, кто на колене, и выцеливали крыши и окна вокруг. Между из спин мы пронеслись вихрем и влетели на невысокое крылечко. Чтобы осесть вдоль стен, когда тяжёлые створки дверей захлопнулись за одноглазым степным начальником разведки, вбежавшим последним.

— Девять? — глухо спросил Всеслав, как только сердце стало чуть меньше колотиться под горлом и в ушах.

— Дюжина. Это кого я своими глазами видел. Будет больше, — тем же голосом отозвался Рысь. Он раз за разом распрямлял пальцы правой руки, сильно, аж назад их выгибая, морщась. Свело, видимо.

— Семье каждого — по дому в Полоцке. Сыновей — к Кузьке, пусть учит, — князь говорил, будто бы для памяти. Хотя точно знал, что и без произнесения вслух клятву эту не забудет никогда. И никогда не оставит родню тех, кто ценой своих жизней сберёг его.

— Отдай мне Архимага, княже. Я его буду рубить мелко, и ему же самому́ скармливать. Он у меня свои же руки, ноги, уши, нос по семь раз съест, по кругу, — Всеслав редко видел друга злым настолько. Но у него на глазах и людей его так расстреливали впервые.

— В очередь встань. За мной будешь, — проговорил Чародей. И от звука наших с ним резонировавших голосов вздрогнули даже те, кто сдержался, услышав Рысьин шипящий рык. — А тризна будет богатая, братья. Мир никогда такой богатой тризны не видел, как та, которую мы справим по павшим нашим. И, чую, молиться он будет на всех языках о том, чтоб никто и никогда больше не вынуждал нас так праздновать.

И от этого зловещего пророчества в потёмках, среди замеревших выживших, через стенку от продолжавшей плясать снаружи смерти, шерсть на загривке поднялась, кажется, даже у меня.

В большой и богатый зал сперва ввалился Гарасим с нахохлившимся, как мокрый сыч, Ставром на груди. Следом за ними — Рысь, злой, как бешеная собака. И только потом мы со Всеславом. Спокойные, как смерть.

— Здравствуй, брат! Как добрались — не буду спрашивать, наверное, — встал из-за стола Шарукан и пошёл навстречу.

— Верно, брат Хару, не надо. Вы, думаю, коней вчера едва ли не до смерти загнали тоже не просто так, — отозвался великий князь, обнимая крепко великого хана.

— Страх смерти ни к лицу воинам. Но Великий Тенгри не даст мне соврать: она редко подбиралась настолько близко, — согласился он.