Последняя жена (СИ) - Лерн Анна - Страница 83

— Сейчас ты у меня до небес долетишь, кошка драная, — прошептал Далат-хан, аккуратно опуская мешок на мраморный пол. Он развязал горловину, и павлин внутри затих, заподозрив неладное. Но евнуху некогда было ждать, пока птица соизволит выбраться на волю. Он прищурился, прикидывая, где находится хвост, и наступил на него.

То, что произошло дальше, не смог бы описать ни один поэт Востока.

Издав вопль, ошалевшая от боли птица ворвалась в комнату.

— И-а-а-а-а! — вопил павлин, держа курс прямо на кровать. — И-а-а-а-а-а!

Увидев несущуюся на неё огромную птицу, Фирузе скатилась на пол и попыталась заползти под столик, но жаждущий крови павлин не дал ей этого сделать, долбя клювом в мягкое место.

— Спасите! Убивают! — вопила персидская принцесса, пытаясь отбиться от птицы. Но разъярённый пернатый аристократ лишь усиливал атаку.

— Караул! На помощь! — тоже завопил Далат-хан, хлопая себя ладонями по бёдрам и изображая такой ужас, что позавидовал бы любой бродячий актер. — Беда большая! Беда-а-а!

Он призывал на помощь, а сам краем глаза продолжал наслаждаться зрелищем. Фирузе, чья задняя часть в шелковых шароварах мелькала из-под столика, визжала на ультразвуке. Павлин же, войдя в раж, работал клювом, как заправский плотник, вколачивающий гвозди.

— Где вы, сонные тетери?! — надрывался Далат-хан, едва сдерживая икоту от смеха. — Сюда скорее! Пока от нашей любимой госпожи не остались одни только сапфировые бусы!

Когда, наконец, появились евнухи, он начал размахивать руками, мешая им пройти и создавая ещё большую суматоху.

— Осторожнее! У этого монстра клюв, как ятаган, а глаза, как у самого Иблиса! — причитал Далат-хан, преграждая путь своим животом. — Ой, горе-то какое! Госпожа, держитесь за ножку стола! Не сдавайтесь этому демону!

Пока евнухи пытались накрыть разъярённого павлина покрывалом, Далат-хан засеменил по коридору, утирая слёзы смеха.

— Ну что, Фирузе-ханум, теперь у тебя на филейной части узоров больше, чем на самом дорогом ковре из Исфахана! Надеюсь, этот пернатый шайтан выклевал из твоей пустой головы хоть каплю спеси!

___________

*Скрипторий (лат. scriptorium от scriptor — «писец, переписчик») — мастерская по переписке рукописей. Термин применяется к мастерским по изготовлению рукописных книг разных исторически существовавших цивилизаций, включая восточные.

Глава 78

Пробуждение было тяжёлым, словно я всплывала из глубокого колодца с вязкой водой. В первые секунды взгляд блуждал по высокому сводчатому потолку с незнакомым орнаментом, и я не могла понять, где нахожусь. Но потом реальность обрушилась на меня ледяным душем.

Я медленно села, чувствуя, как кружится голова, и потянулась к серебряному кувшину, стоявшему на столике. Вода была прохладной, с лёгким привкусом розы. Но едва она коснулась желудка, как знакомый тошнотворный ком подкатил к горлу, напоминая, что внутри меня растёт жизнь.

В дверь постучали, и в комнату вошли служанки с подносами, наполненными блюдами с едой. Похоже, мне принесли завтрак. Я заставила себя поесть, и тошнота постепенно отступила, оставив после себя лишь неприятную тяжесть и горький привкус во рту. Еда была превосходной: свежий сыр, сочные фрукты, тёплые лепёшки и травяной чай из лепестков роз, витивера и гибискуса.

Я ещё наслаждалась чаем, когда пришла ещё одна девушка. Она принесла платье из плотного шёлка изумрудного цвета, и служанки мне помогли одеться.

— Господин пожелал видеть вас, — тихо сказала одна из них. — Мы проводим вас в сад.

Выйдя из покоев, я с интересом изучала всё, что окружало меня. Дворец Джамшида был меньше резиденции Арсалана, но не менее роскошен. Стены украшала мелкая мозаика из бирюзы и лазурита. Резные арки из белого мрамора напоминали застывшее кружево. Потолки украшали искусно нарисованные фрески, изображающие сцены охоты. Служанка, склонившись в поклоне, вывела меня в сад, вызвавший невольное восхищение. Клумбы, розарии, журчащие фонтаны… Было видно, что за растениями трепетно ухаживают.

Джамшид ждал меня в тени изящной беседки, купол крыши которой покрывала глазурованная плитка, сияющая на солнце всеми оттенками синего. Принц сидел на низком диване, заваленном подушками, и наблюдал за тем, как в небольшом фонтане плещутся золотые рыбки. Услышав мои шаги, он обернулся.

— Приветствую тебя, Нала-бегум. Ты хорошо спала этой ночью? — спросил Джамшид, жестом приглашая меня присесть напротив.

— Да, как ни странно, я спала очень хорошо, — поклонившись, ответила я, а потом добавила: — У организма есть удивительное свойство: когда его подвергают запредельным нагрузкам, он просто выключается, чтобы выжить. Тот путь, который благодаря вашей милости пришлось преодолеть беременной женщине, так изнурил меня, что я спала мёртвым сном. Видимо, усталость оказалась сильнее осознания того, в чьих руках я нахожусь.

Челюсть принца напряглась. Моя стрела попала точно в цель.

— Ты смела в своих речах… — произнёс Джамшид, и в его голосе прорезались холодные нотки.

— А чего мне бояться? — перебила я принца. — Вы не убили меня сразу, значит, я вам нужна живой. Ваша мать уже успела пообещать мне казнь, но вы пригласили меня в сад. Из чего я делаю вывод, что единодушия в ваших планах на мой счёт нет.

Я замолчала, и принц метнул в меня недовольный взгляд. Выражение холодного безразличия на его лице сменилось удивлением, смешанным с раздражением.

— Махд-и-Муаззама заходила к тебе? — переспросил Джамшид, пристально наблюдая за мной.

— Это было вполне ожидаемо, — я слегка склонила голову набок. — Ваша мать всегда делает только то, что хочется ей. Разве кто-то в этом дворце, включая вас, мог бы остановить уважаемую Махд-и-Муаззаму?

Я сделала паузу, наслаждаясь тем, как под его кожей заходили желваки.

— Великая Госпожа привыкла, что перед ней открыты все двери. Ведь Арсалан безгранично уважал и любил свою мать. Повелитель позволял ей всё, считая это долгом сына и правителя. И чем же она отплатила ему за эту преданность? Какое величественное проявление материнской любви, не находите?

Джамшид молчал, и эта тишина была красноречивее любых слов. Я дала понять принцу, что даже в собственном доме он не хозяин, если его мать разгуливает там, где держат пленников.

— Махд-и-Муаззама печётся о благе империи, — наконец выдавил он.

— О благе империи? — я не удержала смешок. — Великая Госпожа печётся о собственной власти. Для неё империя — это она сама. А вы с братом — лишь две руки, которыми она пытается ухватиться за господство. И одну руку ваша мать решила отсечь, потому что та перестала быть послушной.

Я видела, как гневно раздуваются ноздри Джамшида, но не отвела взгляда.

— Ты не смеешь так говорить о Махд-и-Муаззаме! — прошипел он, и его голос завибрировал от едва сдерживаемой ярости. — Никто не смеет! Даже будучи в шаге от пропасти, ты продолжаешь скалить зубы! Не зря мне говорили, что твой ум отравлен, а значит, полон коварства, проклятая бегум!

Несмотря на гнев Джамшида, я чувствовала его слабость. Он кричал, а значит, оправдывался. Признать мою правоту означало признать себя марионеткой в чужих руках.

— Разве называть вещи своими именами — это коварство? Вы боитесь, что я права. Боитесь, что когда уляжется пыль сражений, вы обнаружите себя на троне, на котором тень, кого вы предали.

Принц вскочил на ноги. Его грудь тяжело вздымалась.

— Хватит! Твой язык — твоя погибель! Если я услышу ещё хоть одно слово, порочащее мою мать или ставящее под сомнение мою волю…

Я посмотрела Джамшиду прямо в глаза. В этот момент я не была пленницей. Я была судьёй, которая выносит приговор. И мы оба это чувствовали.

— То что? Велите казнить меня? Так оборвите две жизни одним взмахом меча. Но станет ли от этого спокойнее в вашей душе?

Я тоже поднялась и сделала шаг к нему, несмотря на то, что принц всё ещё сжимал кулаки.

— Ради чего всё это? Вы помните время, когда Арсалан не был врагом? Наверняка, он любил вас той редкой, безусловной любовью, которую нельзя купить или завоевать. И гордился вашими успехами больше, чем своими… А теперь посмотрите на себя. Вы стоите в тени материнской злобы, желая украсть ключи от чужого дома. Трон, воздвигнутый на крови брата — это не величие. Вы никогда не сможете спать спокойно. Вы будете смотреть в зеркало и видеть не правителя, а человека, предавшего родную кровь.