Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Валдес-Родригес Алиса - Страница 686

– Брось, ты первый нарушил обычай – взял и написал мне в воскресенье. В Божий день.

– Ты не веришь в Бога.

– Я верю в его день.

Говард смеется своим характерным тихим, дребезжащим смехом.

– Ладно, но разве агент, он же человек, не может один раз в сто лет связаться со своим любимым клиентом?

– Говард, мы оба знаем, что твой любимый клиент – тот парень из телика с лабрадорами на полосе препятствий.

– Лабрадоры умеют удерживать на носу печеньки, Беккет. А ты?

– Я – нет, – уязвленно отвечаю я и сажусь на один из кухонных стульев.

Говард откашливается.

– Ну и как там дела в… забыл… в Хэвитауне?

– Хэвипорте.

– Как дела в Хэвипорте?

Смотрю на свой бокал и вспоминаю Линн: вот она стоит у окна в гостиной Кая и смотрит, как я ухожу прочь от его дома.

– Ты смотрел «Роковое влечение»?

– Смотрел, черт меня подери, – с тревогой в голосе отвечает Говард. – Она же там, если помнишь, живьем варит крольчиху.

– Ну, по ощущениям похоже.

– Ни хрена себе.

Я делаю большой глоток вина.

– Но есть и хорошие новости – я снова пишу. По-настоящему.

– О, превосходно, я в восторге.

Слышу, как скрипит кресло Говарда, – это он откинулся на спинку, – а потом даже понимаю по его голосу, что он улыбается.

– И когда пришлешь пару глав, чтобы я мог почитать?

Я хмыкаю:

– Нет никаких глав, Гов. Это не книга, понимаешь?

– Но…

– Но я действительно хочу тебе это прислать. Дай мне час, и отправлю все одним кликом.

– Просто отлично.

– И хочу, чтобы ты понял, это не какие-то там наметки, я просто должна знать… сохранилось ли это в моей памяти.

Говард выдерживает паузу, я даже слышу, как он меняет положение в кресле, и наконец говорит:

– Знаешь, я никогда не переставал в тебя верить.

– Сочувствую, тяжко выступать в роли одиночки, – отвечаю я и допиваю вино. – В последнее время во всех издательствах мода – ставить на мне крест.

– О, не драматизируй. А вот новая книга – это действительно интересно!

– Я же сказала – это не книга.

– А что тогда? Сибас?

– Мысли, идеи. Блуждание по детству. Терапия.

– Если бы ты спросила Джойса, он бы тебе ответил, что «Улисс» – терапия.

Я тянусь за бутылкой и наливаю в бокал еще одну щедрую порцию вина.

– Приятель, не надо ко мне подмазываться. Я знаю тебя и знаю, как ты работаешь.

– Неужели?

– Так вот, я пошлю тебе этот текст не для того, чтобы ты сделал из него модную презентацию для ловких подходов к публике в «Граучо»[223].

– Ненавижу «Граучо».

– Дело не в этом.

– Ладно… забудь. Я просто безумно рад, что ты начала работать над новой книгой.

– Это не книга.

– Да, конечно. А как вообще дела? Ну, как жизнь?

Я снова отпиваю вино. Занятно, что с каждым глотком оно становится менее кислым и даже приятным на вкус.

– Если честно, хорошего мало. Местным я не особо нравлюсь. – Представляю вызывающую тоску башню из упаковок лапши быстрого приготовления в буфете. – И с деньгами полная задница. Если бы здешняя благотворительница не проявила желание купить дом моих родителей за сумму, реально превышающую его стоимость, я бы уже к Рождеству осталась на улице.

– О боги. – Говард вздыхает и на секунду задумывается, а потом говорит: – Ну, этого мы точно не можем позволить.

Массирую лоб. Мы с моим агентом всегда были в дружеских отношениях, но это не значит, что я имею право загружать его своими личными проблемами.

– Прости, что вот так с ходу вывалила столько инфы. И не волнуйся, у меня все в порядке.

– Это хорошо. – Еще одна довольно-таки многозначительная пауза, и наконец он говорит: – Жду не дождусь, когда смогу прочитать твою книгу.

– Это не книга.

– Как скажешь. Пока, на связи.

Допив остатки вина, плетусь обратно в кабинет и сажусь перед ноутбуком. Сцепляю в замок пальцы, до хруста вытягиваю руки перед собой и снова принимаюсь печатать: «…Правда в том, что отец никогда меня не хотел. Для него я всегда была никчемной девчонкой, и хуже того, девчонкой, которая бросает тень на его доброе имя. А я была слишком маленькой, чтобы понять причины такого отношения, и поэтому, обладая богатым воображением, выдумала своего двойника. Этим двойником была девочка, которую так не любил мой отец. То есть это была я плохая. И она же стала источником моей ненависти к себе. Эта девочка – мой двойник, мое альтер эго – превратилась в реального монстра, который по ночам скрывался под моей кроватью. У нее было мое лицо, мои волосы, моя кожа, но она избегала света и появлялась только ночью, в ту пору, когда я была совсем одна, одна и в темноте…»

2000

– Помогите!

Это кричу я. Кричу в темноте. Я лежу в своей кровати. Сейчас ночь. И я знаю, что мне это снится, знаю, потому что не могу пошевелиться, все, как сказал тот доктор.

Тебя как будто… что-то парализует.

Мне надо закрыть глаза, и тогда мои руки и ноги, мое сердце и мой мозг снова погрузятся в сон, и наступит утро.

Но когда я закрываю глаза, ничего не меняется. Я по-прежнему все вижу. Вижу стены своей комнаты, вижу стол, сидя за которым писала свои истории, вижу шкаф и потолок.

И потолок… Он движется.

Он розовый, как кожа, и он шевелится.

Мое дыхание учащается, потолок движется чаще. Я задерживаю дыхание, и он тоже замирает. А теперь на нем еще появляются бугорки, как будто червячки хотят выбраться наружу. Совсем как у Тедди Мазерса, когда он обжегся на уроке кулинарии.

Бугорки-волдыри начинают принимать форму.

Они становятся похожи на якорь.

– Мама?

Это плод больного воображения. У нее голова забита всякой ерундой.

– Помоги… п-помоги…

Мы должны отослать ее из дома. В школу-интернат.

– Пожалуйста, не надо.

Вот чего ты заслуживаешь, мелкая паршивка.

– Бек… кет.

Чей это голос? Кто меня зовет?

Голос доносится снизу. Тихий голос. Шепот из-под кровати.

– Бек… кет. – Маленькие пальчики бегают вверх-вниз по краю кровати.

«Успокойся, это все твое воображение, – говорит мама, – ты спишь, это все тебе снится. Закрой глаза, и все страшное исчезнет».

Но, мама, я лежу с закрытыми глазами. Мои глаза закрыты, мама.

– Здесь внизу темно, Беккет.

Голос мой, но он какой-то искореженный, как будто с помехами доносится из другого, нездешнего мира.

Слезы щиплют глаза.

– Мама… пожалуйста… она здесь…

В комнату врывается поток воздуха, одеяло приподнимается, а потом плавно на меня опускается.

Ко мне прижимается чье-то тело, теплое и влажное, как будто рядом улеглась соседская собака.

И оно шепчет мне на ухо:

– Я не могу спать в темноте. А ты?

2023

Утро выдалось мерзкое и промозглое, я в полумраке иду вверх через поле с медной урной в руках, и легкие горят у меня в груди.

Впереди море и красные скалы Хэвипорта. Ближе к обрыву останавливаюсь, чтобы перевести дух. Урна к этому времени стала тяжелой, как наковальня.

ВНИМАНИЕ! УГРОЗА ОПОЛЗНЕЙ СОБЛЮДАЙТЕ ОСТОРОЖНОСТЬ НЕ ПОДХОДИТЕ К КРАЮ ОБРЫВА!

Знак так и стоит покосившийся, никто его не поправил. Прохожу мимо: знак – справа, маяк – слева. Насколько хватает смелости, приближаюсь к краю обрыва.

Мелкий ледяной дождь колет лицо, ветер треплет полы зимнего пальто.

Смотрю на урну. Они там вместе – мои отец с матерью. Их останки – серый пепел – слились в одно целое. Связаны священными узами брака.

Официальный термин – «совместный прах». Это мне предложила преподобная Вустер, когда я на следующий день после похорон навестила ее, чтобы извиниться за свой уход «по-французски» из крематория. Она тогда поинтересовалась: сочту ли я возможным и уместным, если их прах будет помещен в одну урну?