Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Валдес-Родригес Алиса - Страница 690

– Я занят, Диана. Сегодня вечером я пропустил очень важное совещание у губернатора.

Папа тоже там с ней внизу.

– Но один вечер они ведь могут как-то без тебя пережить?

Поднимаю вторую руку. Свожу ладони, пока мизинцы не касаются друг друга. Смотрю на руки как завороженная. На моих ладонях нет линий, кожа совершенно гладкая.

– Мы должны поговорить о Беккет, – понизив голос, говорит мама. – О том, что сказал доктор.

Окна дребезжат от ветра. Там снаружи наверняка очень холодно, но здесь в доме жарко. Жарко, как в печке.

Ф-ф-ш-ш-клац.

Медленно и стараясь двигаться бесшумно, меняю позу и становлюсь на четвереньки. Так, на четвереньках, пересекаю лестничную площадку и смотрю между перилами вниз, в коридор.

Беззвучно ахаю.

С домом что-то не так.

– Хорошо, давай поговорим. Итак, почему, по-твоему, Беккет несчастна?

Я вижу самые обычные вещи: зеленый телефон, нашу обувь возле входной двери, пальто на вешалке. Но пол, он какой-то не такой, и еще я слышу шум моря.

– Ну… ты… ты иногда бываешь с ней излишне строг.

Я уже видела этот пол прежде. Настил из широких расшатанных досок, а между ними щели – щели такие широкие, что в них можно увидеть морскую воду. Я ходила по этим доскам когда-то теплым летом, тогда на мне были лиловые сланцы.

Ф-ф-ш-ш-клац.

Что это за звук? И почему здесь так жарко?

– То есть если она несчастна, то виноват в этом я?

Звуки идут снизу, и жар тоже. Возможно, мне следует…

В одно мгновение я оказываюсь в коридоре рядом с телефоном. Поднимаю голову и вижу себя девятилетнюю. Маленькая Беккет ускользает в темноту, слышен только тихий и злой смех.

Люстра начинает раскачиваться.

– Я этого не говорила, но…

Иду по пирсу. Смотрю вниз и вижу воду. А доски под ногами горячие, такие горячие, что ступни обжигают. Сейчас, наверное, лето.

– Я действительно думаю, что Беккет порой может казаться, что ты больше своего времени посвящаешь заботам о детях в твоей школе, а не о ней.

Ф-ф-ш-ш-ш-клац.

Этот звук, он идет из коридора. Его издает нечто, укрывшееся в темноте.

Из кухни доносится приглушенный голос отца:.

– Мой отец был директором средней школы Хэвипорта на протяжении двадцати пяти лет. А до него – мой дед. Да, ради всего святого, мой прадед голыми руками помогал строить это проклятое место…

Добравшись до кухни, останавливаюсь. Дверь закрыта.

– Таков путь представителей моей фамилии, Диана…

Тянусь к дверной латунной ручке. Сжимаю ее в пальцах. Чувствую знакомый ребристый узор, который так напоминает выброшенную на берег медузу. Но когда я поворачиваю ручку, латунь нагревается и превращается в клейкую массу. Я отдергиваю руку, потому что дверная ручка теперь настоящая медуза, маленькая и скользкая. И когда я отступаю назад, между ее щупальцами и моими пальцами натягиваются упругие нити из голубоватой слизи.

Эта тварь отделяется от дверной ручки и с глухим шлепком плюхается на пол.

Ф-ф-ш-ш-ш-кланк.

И тут я вдруг слышу смех. Счастливый смех.

Смотрю наверх, и дверь в кухню открывается.

В кухне чисто и светло. За столом сидят дети, все заняты: кто-то рисует, кто-то пишет, другие оживленно болтают. Здесь так шумно и так тепло, и льющийся в окно солнечный свет такой яркий.

Кто эти дети?

– Мама?..

Но моих родителей здесь больше нет, они ведь умерли. Осознав это, я понимаю, что вижу будущее. Это будущее Чарнел-хауса.

А эти дети… Они будут жить здесь, когда Чарнел-хаус станет приютом. Здесь они будут в безопасности, здесь смогут играть сколько душа пожелает, смогут шушукаться ночи напролет, будут организовывать свои тайные сообщества, рассказывать друг другу о своих влюбленностях, вести дневники… И этот дом после стольких лет наконец-то станет счастливым. Мое сердце переполняется надеждой.

А потом их лица поворачиваются ко мне. Солнечный свет меркнет. Медуза подергивается на полу.

– Эй, вы как там? Слышите меня? – спрашиваю я слабым голосом.

Стены снова становятся темными, за окном льет дождь. Дети просто смотрят в мою сторону.

– Эй?

Они тебя не слышат. Ты говоришь во сне.

Люстра раскачивается все быстрее.

– Вот чего ты заслуживаешь, – говорит один из детей ровным недовольным голосом.

Я отступаю назад, но их лица не уменьшаются, а, наоборот, увеличиваются.

– Что?..

– Это то, чего ты заслуживаешь, – говорит другой ребенок.

– Это то, чего ты заслуживаешь.

Высокая худенькая девочка встает со стула.

– Это то, чего ты з-з-за-а-а…

Лицо девочки вытягивается, нижняя челюсть отвисает, кожа слезает с черепа.

– Это то, чего ты заслуживаешь.

Захлопываю дверь и, спотыкаясь, отхожу в коридор. Перехожу на бег, но коридор с каждым моим шагом удлиняется, подо мной шумят морские волны, а металлический лязг становится все громче.

Шипение… лязг…

Снова шипение и снова лязг…

Впереди возникает застекленный металлический шкаф. Он стоит под углом к стене, опасно раскачивается, а потом с грохотом, как какой-то металлический хлам, падает на пол.

Ф-ф-ш-ш-ш-ш-клац.

Внутри шкафа кто-то есть. Половина человека.

«ВСЕГО 50 ПЕНСОВ. ЕСЛИ ХВАТИТ ДУХУ!»

Бабуля. Она раскачивает шкаф, распиливает его пополам.

Ф-ф-ш-ш-ш-ш-клац

Ф-ф-ш-ш-ш-клац

Ф-ф-ш-КЛАЦ

На этот раз удар такой сильный, что шкаф валится на пол. Стеклянные стенки разбиваются вдребезги. Бабуля срывается с креплений и теперь лежит лицом вниз, вся усыпанная осколками стекла.

Но при этом продолжает издавать противные отрывистые гласные звуки:

– А-а-а-а… э-э-э…

Я замедляю шаг и боюсь подойти ближе. Бабулю начинает очень сильно трясти. Смотрю вперед и назад, но коридор в обоих направлениях уходит в непроглядную темноту.

Снова слышу голос отца.

– Она одержима своими историями и этой абсурдной воображаемой подружкой…

– Папа? Ты мне поможешь?

– Мечты наяву ни к чему ее в этой жизни не приведут.

– А-а-а…

Бабуля со скрипом вытягивает свои старческие руки над головой, пока они не оказываются под углом к голове совсем как у взмывшего к небу супергероя.

– Э-э-у… э-у…

– Это плод ее больного воображения.

Бабуля еще немного сгибает руки, приподнимается, становится похожа на палатку. Прямо у меня на глазах из ее ополовиненного туловища начинают вырастать костлявые конечности, они удлиняются с невероятной скоростью, словно какие-то омерзительные стебли. Три метра, четыре, пять… А потом Бабуля поднимается на этих жутких, похожих на паучьи лапы ногах. Теперь она выше дома, выше всего на свете, она нависает надо мной, и я вижу, что у нее изо рта свисает толстая кожаная лента. Совсем как тогда на пирсе. Черный язык болтается между ее зубами, словно кусок гнилого мяса.

– А-а-а… – продолжает тарахтеть Бабуля и, судорожно подрагивая, движется ко мне на своих паучьих лапах. – А-э… Бек-кет…

– Неудивительно, что она плохо спит по ночам, – говорит отец. – У нее голова забита всякой ерундой.

Становится все жарче. Моя кожа начинает потрескивать, как жирный свиной окорок на огне.

– Ба… Бек… кет… – продолжает заикаться Бабуля.

– Мы должны отослать ее из дома, – рычит отец.

– Я тебе не позволю! – кричит мама.

– Я принял решение.

– Ты винишь меня, да?

Хочу убежать, но не могу двинуться с места. Люстра раскачивается все быстрее.

– За то, что… не подарила тебе сына.

Не могу убежать, потому что, когда смотрю вниз, понимаю, что моя правая рука не заканчивается кистью. Мое предплечье постепенно превращается в толстую, покрытую зеленой слизью цепь, и эта цепь намертво крепится к лежащему на полу, заросшему ракушками якорю.

– А почему я не должен винить тебя, Диана?

Стены по обе стороны от меня охватывает огонь. Я пытаюсь бежать, дергаю рукой-цепью, но якорь слишком тяжелый, его не сдвинуть с места. Бабуля подгибает конечности и продолжает трясти своим черным языком, а под ней сокращают и расширяют свои желеобразные тела сотни медуз.