Водный барон. Том 1 (СИ) - Лобачев Александр - Страница 19

Он замолчал, сжал кулаки.

— Отец мой в его артели двадцать лет работает. Спину гнёт. А в результате — долг. Вечный долг, который никогда не кончится, потому что Касьян считает так, как ему выгодно.

Я кивнул медленно.

— И что ты предлагаешь?

Егорка выдохнул, расправил плечи.

— Слышал, ты сегодня на причале с ним словесно бился. И выиграл. При свидетелях. — Он посмотрел на меня с уважением. — Никто так с ним не говорил. Никто не смел.

Пауза.

— Ты знаешь, как работать по-честному, — продолжил Егорка. — Мера на свету. Вес при людях. Расчёт на бумаге. Так?

Я кивнул.

— Так.

— Тогда возьми меня. — Егорка шагнул ближе, глядя мне в глаза. — Я знаю обходные тропы к монастырю. Знаю, где можно пройти мимо касьяновых глаз. Проведу тебя туда, где его слово — ничто. Где можно снасти достать, работу взять, денег заработать. И всё это — по-честному.

Я смотрел на него, взвешивая.

«Он мне нужен. Проводник. Доступ к монастырю. Информация о Касьяне».

«Но нужно установить правила сразу. Иначе он сядет на шею».

— Не даром ведь? — спросил я. — Есть цена?

Егорка кивнул честно:

— Есть надо. У меня дома три младших брата. Еды не хватает. Отец почти всё отдаёт Касьяну в счёт долга. — Он говорил просто, не жалобно, лишь констатируя факт. — Я не прошу подарков. Я прошу работу. Возьми меня подручным. На неделю. Я буду носить, тянуть, сторожить, проводить. А ты — корми у своего стола и дай две рыбины с первого улова. Чтоб отнести домой.

Я молчал, обдумывая.

«Две рыбины — это почти ничего. Еда у стола — тоже немного. Но он предлагает услуги, которые мне нужны».

«Это честная сделка».

— Договорились, — сказал я наконец. — Но на моих условиях.

Егорка насторожился.

— Каких?

Я выпрямился, глядя на него сверху вниз.

— Ты — подручный. Не партнёр. Не друг. Подручный. Ты делаешь, что я скажу. Таскаешь, что скажу. Молчишь, когда скажу. Понял?

Егорка кивнул медленно.

— Понял.

— Оплата — еда у моего стола и две рыбины с первого улова, — продолжил я. — Мера — на свету. Вес — при людях. Расчёт — на бумаге, если понадобится. Без обмана. Без хитрости. По-честному.

Егорка выдохнул, и в его глазах я увидел облегчение.

— При людях и на бумаге? — переспросил он, будто не веря.

— Иначе смысла нет, — ответил я твёрдо. — Если я обманываю тебя — зачем тебе работать? Если ты обманываешь меня — зачем мне тебя держать?

Егорка кивнул, и в его лице появилось что-то новое — не хитрость, а уважение.

— Я согласен, — сказал он.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда слушай правила.

Я поднял один палец.

— Правило первое: в дом — только с моего слова. Я не позвал — ты не входишь. Ясно?

Егорка кивнул.

— Ясно.

Я поднял второй палец.

— Правило второе: все разговоры — через меня. К моей матери — ни полслова. Никаких вопросов, никаких просьб, никаких шуток. Она тебя не касается. Понял?

Егорка кивнул серьёзно.

— Понял.

Я поднял третий палец.

— Правило третье: соврёшь один раз — расстанемся. Сразу. Без разговоров. Без второго шанса. Но если будешь держаться прямо — будешь есть у моего стола столько, сколько нужно. Честь за честь. Работа за работу.

Егорка смотрел на меня долго, переваривая.

Потом кивнул.

— Справедливо, — сказал он тихо. — Согласен. Я сын рыбака Ивана из касьяновой артели. Дядька мой — Панкрат, трудник у отца Серафима в монастыре. Через него я могу провести тебя туда, где Касьян не видит.

Я кивнул, фиксируя информацию.

«Отец в артели Касьяна — мотив мести. Дядька в монастыре — доступ. Всё сходится».

— Хорошо, Егорка, — сказал я. — Завтра, как сереть начнёт, я выйду из дома. И ты уже будешь стоять здесь. Покажешь тропку к монастырю. Поможешь что-то донести, если понадобится. И будешь работать так, как я скажу. Договорились?

Егорка кивнул, и на его лице появилась улыбка — не наглая, а почти благодарная.

— Стану. Тропку покажу. Не подведу, Мирон.

Я протянул руку.

Егорка моргнул, удивлённо посмотрел на мою руку, потом пожал её — крепко, по-мужски.

— До утра, — сказал я.

— До утра, — повторил Егорка.

Он развернулся и быстро пошёл прочь, растворяясь в темноте ночной Слободы.

Я закрыл дверь, задвинул засов.

Мать стояла у печи, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

— Ты ему веришь? — спросила она тихо.

Я пожал плечами.

— Пока проверяю. Если обманет — расстанусь. Если не обманет — получу проводника и рабочую силу за две рыбины. Это выгодная сделка.

Мать кивнула медленно, но в глазах её была тревога.

— Он из артели Касьяна…

— Его отец из артели Касьяна, — поправил я. — И именно поэтому он мне нужен. Он знает, как Касьян работает. Он знает тропы. Он знает монастырь. Он — мой вход туда, куда Касьян меня не пустит.

Я сел на лавку, потёр лицо руками.

«Договор заключён. Проводник есть. Завтра — монастырь».

«Завтра начинается работа».

Мать подошла, положила руку мне на плечо — коротко, без слов.

Потом ушла к своему углу.

Я сидел ещё долго, глядя на угасающий огонь в печи, слушая тишину.

«Егорка. Монастырь. Снасти. Семь дней».

«Всё сходится».

«Завтра узнаю, прав ли я».

Я поднялся, залез на полати и закрыл глаза. Но не заснул.

Лежал, глядя в темноту, слушая дыхание матери, треск остывающей печи, далёкий шум реки.

Думал.

Планировал.

Перебирал в голове то, что имею.

Бредень — старый, латаный, но целый. Верёвка — крепкая, длинная. Нож — острый. Ремешок для уключины — запасной, на случай если порвётся старый. Узелок с хлебом — краюха, вяленая рыба, горсть сушёных ягод.

Лодка на причале — целая, но требует починки.

Руки — рабочие, хоть и рваные.

Голова — ясная.

«Этого должно хватить».

Когда небо за окном начало сереть, я тихо спустился с полатей.

Мать уже не спала — сидела у стола, глядя в окно.

Обернулась, когда услышала скрип половиц.

Я подошёл к столу, где вчера лежал пустой узелок. Достал из-за пояса две медные монеты — всё, что у меня осталось от заработка кормчего.

Положил их на стол перед матерью.

— Это тебе, — сказал я тихо. — На еду. Если понадобится что-то срочное.

Мать посмотрела на медяшки, потом на меня.

— Мирон…

— Не спорь, — сказал я твёрдо, но без злости. — Мне они не нужны. У меня есть план. А тебе надо держаться, пока я работаю.

Она медленно накрыла монеты ладонью, кивнула.

— Ты идёшь к монастырю? — спросила она тихо.

— Да.

— С этим мальчишкой?

— С Егоркой. Да.

Пауза.

— Будь осторожен, — сказала мать, и в её голосе была не паника, а усталая тревога. — Касьян не простит того, что ты сделал вчера. Он будет следить. Он будет ждать, когда ты оступишься.

Я кивнул.

— Знаю. Поэтому я иду туда, где он меня не достанет.

Я подошёл к углу, где лежали мои вещи. Завязал узел с едой, закинул бредень на плечо, засунул нож за пояс, проверил ремешки.

Подошёл к двери, остановился, обернулся.

Мать стояла у стола, сжимая в руке медные монеты, глядя на меня.

— Я вернусь к вечеру, — сказал я. — Засов не открывай никому, кроме меня.

Она кивнула.

Я отодвинул засов, открыл дверь и вышел в серый предрассветный воздух.

Егорка ждал в тени сарая — силуэт, прислонённый к стене, почти невидимый в утренних сумерках.

Когда я появился, он выпрямился, и я увидел, как от него отделились ещё несколько силуэтов — мальчишки, младше его, которые быстро и бесшумно разбежались в разные стороны.

Егорка подошёл ко мне, остановился у порога.

— Готов? — спросил я коротко.

— Готов, — ответил он так же коротко.

Я кивнул, закрыл за собой дверь — тихо, чтобы не разбудить соседей.

Егорка развернулся и пошёл вперёд. Я пошёл следом.

Мы шли молча.

Не по главной дороге, а берегом, по узким тропам между сараями и огородами. Егорка двигался быстро, уверенно, как человек, который знает каждый поворот, каждую кочку, каждый камень.